Он — последователь Христа.

Идущий вслед. Именно идущий, а не стоящий коленопреклонённо. Его почитание Христа в принятии Его миссии. Он со Христом, но он не апостол. Он — продолжатель Его Подвига. Он формулирует своё учение, опираясь на учение Христа и историю христианства. Его заветы выглядят порой как «антизаветы» Христа. Но это не отрицание заветов Христа. Это их уточнение. Он не спорит со Христом. Не опровергает Его. Он вступает с Ним в диалог. Вместе с Ним ищет формулы и постулаты новой религии. Новейшего Завета. Абсолютной Религии.

Он — коллега.

«Если мы не можем изменить обстоятельства, то мы можем изменить самих себя так, что обстоятельства потеряют смысл и окажутся за пределами нашего человеческого бытия — вот коренная моя идея»^[572].

Зиновьев подвергает радикальной проблематизации основные категории и понятия религиозного учения, такие как Бог, Творение, добро, зло, искушение, грех, чудо и т. п. Ибо если «изобретение» абсолютной Религии есть научная задача, то сама абсолютная Религия в своей функциональности принципиально антинаучна: «В религиозном учении есть основные принципы и производные. Но согласование их производится не по правилам логического вывода»^[573].

Зиновьев ставит проблему возможности возникновения новой религии и отвечает парадоксально: новое религиозное учение возможно, но религия — нет. Современный мир не нуждается в религии, в нём торжествует идеология. Религия — личное дело человека, основанное на интимном чувстве, а в современном мире личность отодвинута на задний план. На переднем — масса, коллектив, где нет места интимному, нет места чувству. Но есть логика, разум. На них держится идеология как средство коммуникации и организации масс.

«Религия терпит поражение, — утверждает сидящий в Лаптеве Антипод, искуситель и „адвокат Дьявола“. — Судьба её предрешена. Почему? Религия идёт против природы человека и общества. Она прививает человеку способность к самоограничению. Идеология соответствует природе человека и общества. Она прививает человеку способность приспосабливаться к своей социальной природе и среде»^[574]. Итак, религия отступает. Под угрозой существование человека как личности. Тем актуальнее создание нового религиозного учения. Учения, использующего термины и образы идеологии современного общества. Учения личностного сопротивления безликости. Конкретного — абстрактному. Бога — социуму.

«— Выживает сильнейший. — (утверждает Антипод)

— Если бы сильнейший! — (возражает Лаптев) — Выживает наиболее живучий, низводя качество жизни до уровня ничтожности.

— А что предлагаешь ты?

— Возвысить качество жизни до уровня Бога.

— То есть манию величия?

— Пусть так. Но это всё равно лучше, чем мания ничтожности»^[575].

Духовная дерзость, духовное бесстрашие Зиновьева под стать титанам Возрождения.

Однако мало «изобрести» Религию. Создать адекватное религиозное учение. Мало его предъявить. Его нужно доказать. За него нужно умереть.

Сильнейший — погибает.

Иван Лаптев готов на эту жертву. Только нужна ли его жертва миру?

«Мой герой скоро убедился в том, что путь к реализации его маниакального замысла ведёт через Голгофу, т. е. через страдания, через жертву. Это — путь на крест. Его путь окончился неудачей. Реальность оказалась гораздо страшнее того, что он предполагал в начале пути. Ему просто не позволили взойти на Голгофу. Ужас человеческой судьбы в наше время состоит в том, что даже путь на Голгофу закрыт для бунтующего одиночки. Общество, стремительно двигаясь вперёд, как огромная безликая масса, отбросило отдельную личность настолько далеко назад, что людям потребуются, может быть, века только на то, чтобы завоевать возможность пробиться на Голгофу»^[576].

Для Зиновьева — это личная драма. Его личный кошмар.

Современный Бог изо всех сил тянется к кресту как к спасению, но десятки рук не пускают Его, энергично стягивают назад, сдирая кожу и ломая скелет. «Чашу эту, Отче, протяни», — кажется, взывает Он к небу, но в небе — лишь зияющая высота. Этот образ — икона новой религии — вынесен на обложку. Молиться ему можно лишь стихами, собранными в «Евангелии для Ивана»:

Установлено циклотронами

В лабораториях и в кабинетах:

Хромосомами и электронами

Мир заполнен. Тебя в нём нету.

Коли нет, так нет. Ну и что же?

Пережиток. Поповская муть.

Только я умоляю: Боже!

Для меня ты немножечко будь!

Будь пусть немощным, не всесильным,

Не всеведущим, не всеблагим,

Не провидцем, в любви не обильным,

Толстокожим, на ухо тугим.

Мне-то, Господи, надо немного.

В пустяке таком не обидь.

Будь всевидящим, ради бога!

Умоляю, пожалуйста, видь!

Просто видь. Видь, и только.

Видь всегда. Видь во все глаза.

Видь, каких на свете и сколько

Дел свершается против и за.

Пусть будет дел у тебя всего-то:

Видь текущее, больше — ни-ни.

Одна пусть будет твоя забота:

Видь, что делаю я, что — Они.

Я готов пойти на уступку:

Трудно всё видеть, видь что-нибудь.

Хотя бы сотую долю поступков.

Хотя бы для этого, Господи, будь!

Жить без видящих нету мочи.

Потому, надрывая грудь,

Я кричу, я воплю:

Отче!!

Не молю, а требую:

Будь!

Я шепчу. Я хриплю:

Будь же, Отче!

Умоляю,

Не требую:

Будь!!!^[577]

В «Иди на Голгофу» Зиновьев впервые в своём творчестве формулирует историософский тезис о роли русского народа в мировой истории, о его предназначении и участи. Участь эта трагична. «Тебя зовут Иваном, — обращается к главному герою его Антипод. — Иваном Лаптевым. Бог по имени Иван, да ещё Лаптев, — согласись, это звучит смешно. Зевс, Юпитер, Будда, Христос — это звучит красиво и возвышенно. А Иван Лаптев — хоть тресни, хоть превзойди их всех, вместе взятых, всё равно смешно. Всё равно не поверят. Люди могут принять любого бога по имени Ганс, Жорж, Джон, Абрам, Иосиф, Карл… Но ни в коем случае — по имени Иван»^[578]. Трагизм усиливается тем, что сами русские люди первыми готовы отречься от себя, презреть и унизить себя, презрев и унизив своих гениев, отрекаясь от них и их прозрений: «Иванианство, иванство, иванизм, лаптизм, лаптианство — этого нам только не хватало, воскликнут люди. Не допустим! Только через наш труп! <…> Чтобы наш брат Иван породил целое иванианство? Не бывать этому! Лучше худой марксизм, чем хороший иванизм! Хотя от марксизма нас с души воротит, он всё-таки заграничная штучка, а не наше домотканое барахло»^[579]. В последующие годы эта проблематика будет привлекать Зиновьева всё больше и больше, станет главной в его публицистике 1990–2000-х, ляжет в основу его патриотической доктрины. Он выстрадал её личным опытом.