Пьяница — всегда с людьми. Даже когда поутру просыпается один под забором. Для пьяницы все равны и он равен всем. Пьяница видит мир в единстве и целостности. Он открыт миру и принимает его. Таким, каков он есть. «Пьянство — это когда попало, где попало, с кем попало, о чём попало. Это — основа для всего прочего: и для компании, и для душевной близости, и для любви, и для дружбы…»^[564] И потому пьянство — религия, раскрепощающая и зовущая. Пьяница — падший ангел. Он всё потерял, но он всё помнит. Он всё несёт в себе. Он сам есть всё. Страдание приносит ему счастье.

Но: русские не сдаются!

В русском человеке, готовом на любое социальное унижение, на смирение и страдание, живёт неукротимый огонь духовного бунтарства, нравственная неуспокоенность, интеллектуальное беспокойство. Он тревожится несправедливостью мира, думает о его исправлении, мечтает о лучшей жизни. И потому он душой прилепляется к тем, кто зовёт его к свету, добру, правде. Ко Христу. К Аввакуму. К Марксу. К Толстому. К Ленину. Страстно верит им и идёт вслед за ними, пока они освещают исторический путь, и столь же страстно от них отрекается, когда светоч их затухает. И вновь ищет источник очистительного огня. Ждёт своего Бога. Творит Его. Вынашивает. Рождает.

Иван Лаптев — русский гений, харизматическая личность, Учитель.

Бог.

Отвисли старые штаны

В заду,

В коленях.

Не в человеке дела суть,

А в поколеньях.

В карманах тщуся я сыскать

От хлеба

Крохи.

Не люди сущность бытия,

А лишь Эпохи.

Остановите суету!

Кончайте

Споры!

Сейчас я мир переверну

И без

Опоры^[565].

Русский Бог. Пьяный Бог. Бог-страдалец.

«Я ненавижу покорность. Я презираю людей, стоящих на коленях. Я исповедую бунт и протест. Если Бог — покорность и коленопреклонение, я против Бога. Я хочу, чтобы Бог существовал лишь для того, чтобы дать мне силы для бунта и протеста даже против самого Бога. Восстать против всего — против людей, партий, классов, держав, империй, природы, космоса… Против всего! Но…

Но дерзко восстав против всего, я покорно плетусь в комиссию по принудительному трудоустройству и ложусь в кровать с развратной бабой из райкома партии»^[566].

Иван Лаптев — метафора русской судьбы в XX веке.

«Иди на Голгофу» — роман философский. Зиновьев пытается в нём разгадать тайну Бога. Точнее — тайну религиозного сознания. Ещё точнее — тайну религиозного чувства. Религиозности как таковой. Он ставит перед собой задачу определить социальную функцию религии. Социальную функцию Бога.

Он видит в религии великую силу, которая помогает человеку достойно пройти его земной путь. Она облечена в форму конкретного религиозного учения. Каждое религиозное учение содержит в себе как универсальные, так и исторически детерминированные постулаты и правила. Поэтому религии устаревают. Жизнь не стоит на месте. Человечество непрерывно накапливает новый опыт, открывает новые практики и знания. Со временем любая религия перестаёт быть адекватной реальной жизни. И тогда её нужно реформировать. Обновлять. Иначе она погибнет. И вместе с ней погибнет человек, ибо человек не может жить без Бога. Без идеи Бога. XX век качественно изменил всё человечество. Традиционные религии не справляются с вызовами современности. Создание новой религии как никогда актуально. Так мыслит Иван Лаптев.

Так мыслит Зиновьев. Он принимает вызов, вкладывая в уста своего героя дерзкую претензию «изобрести» новую религию: «Чем я хуже Христа, Будды, Конфуция или Магомета? Вот возьму и придумаю. Делать всё равно нечего, а от мыслей голова пухнет»^[567].

Но зачем изобретать новую религию, если спустя годы и столетия она станет старой? Это бессмысленно. Пустая трата времени. Бог пустяками не занимается. «Я не хочу создавать новую форму религии наряду с другими её формами. Я претендую на нечто большее — на создание религии вообще, т. е. религии с большой буквы. Объясню, в чём дело, ибо это — центральный пункт моего учения. Религия вообще (Религия), которую я хочу построить, не есть нечто общее для различных форм религии. Это — некая абсолютно совершенная и полная, всеобъемлющая религия. Все известные и логически мыслимые формы религий можно представить как обособившиеся части и свойства этой воображаемой всеобъемлющей религии. Но последнюю нельзя сложить из различных форм религии. Обособившись от целого тела Религии, её части и свойства попадают в некое культурное целое, состоящее из других социальных явлений (элементов науки, искусства, идеологии), и трансформируются в нём. Иногда трансформируются настолько, что становятся совсем непохожими на соответствующую часть воображаемого целого. Обособившиеся части Религии в качестве особых форм религии вступают друг с другом в непримиримые противоречия (подобно тому, как рождённые одними родителями братья становятся иногда смертельными врагами).

Но одно дело — идея такой Религии, а другое дело — её исполнение. Построить такую абсолютно чистую, совершенную и полную (т. е. абстрактную) Религию, исходя из которой можно было бы объяснить все известные и возможные формы религий как обособившиеся и трансформированные применительно к условиям данного культурного целого, включающего их, — это задача для Бога, а не для простого смертного. Я чувствую в себе силы, достаточные для решения этой задачи»^[568].

Для создания абсолютной Религия, согласно Зиновьеву, нужен научный подход. Она суть гигантское логическое исчисление, которое он готов проделать во имя людей. У него есть навык и инструмент. У него есть желание и воля. У него есть решимость. «Только бы мне успеть сделать это! Только бы моя Голгофа не пресекла мой жизненный путь раньше, чем я проделаю хотя бы основную работу! Христу ведь тоже не дали развить своё учение. Многое ли он успел сказать? А много ли от сказанного им сохранилось? Люди нуждаются в Религии, — но они пресекают попытки создания её. Христос явно имел претензию создать её. Ему не дали. И кусочек созданного им учения превратили в вид религии — в христианство, причём — в церковное, убив тем самым самую религиозную основу»^[569].

Зиновьев обращается к учению Христа как к наиболее значимому (в его понимании) во всю историю человечества. Он даёт детальный социологический комментарий учения и деяний Христа как основателя религии: «<…> Он оставлял совершенно без внимания данный ему мир (он не нарушал законы его!), но изобретал такой новый разрез жизни в рамках этого мира, который означал максимально глубокую революцию в образе жизни людей. Он изобретал новый мир для людей! Конечно, он должен был считаться с обстоятельствами, должен был как-то приспосабливаться, должен был описывать изобретаемый им Новый Мир в терминах и образах тогдашней религии и идеологии. Это естественно. Это повлияло на историческую форму его Великого Открытия. Но суть его открытия, повторяю, очевидна. Люди! Не ждите ничего! Не надейтесь ни на кого! Всё дело в вас самих! Царство Божие (новый поворот жизни) уже здесь, я пришёл установить его. Оно в вас. Изменим ориентацию смысла жизни в себе, и мир пойдёт иным путём!»^[570]

Зиновьев признаёт непреходящую ценность и величие Христова Подвига. Он не отрицает Его учения, но он указывает на его неадекватность современной жизни: «Со времён Христа прошло две тысячи лет. Кое-что за это время изменилось в мире»^[571]. Нельзя закрывать на это глаза, считает Зиновьев. Нельзя игнорировать опыт человечества его христианского периода. Оставлять без внимания то, как человечество усвоило учение Христа, применило его, использовало и извратило. Христианство не есть учение Христа в первоначальном его виде, оно — продукт коллективной деятельности миллионов людей в течение нескольких столетий. До определённого времени оно удовлетворяло живым потребностям людей, но с некоторых пор превратилось в отжившую традицию, пустую форму. Стало предметом насмешек и надругательств. Поставило под сомнение саму идею Бога. Поэтому Зиновьев не христианин.