Это вы воплотили их в зданье.

Ваше подлое поколение

Путь открыло земному раю.

Перед вами склоняю колени я,

Хотя вас я в душе презираю.

Хотя рай ваш страшнее ада,

Откровенно признаюся тоже:

Мне иного рая не надо.

Только жить в нём — избави Боже!^[559]

Книга шла вразрез со всем, что писалось в те годы о Сталине и сталинизме, и её предпочли не заметить. Списать на эксцентричность автора.

Одновременно с дилогией о «гомососе» и книгой о сталинизме Зиновьев работает над замыслом романа «Искушение», который по масштабности сопоставим с «Зияющими высотами» и «Жёлтым домом». Впрочем, в задуманном виде книга не состоялась. Вмешался издатель. Ему писательская манера Зиновьева — собирать под одной обложкой несколько самостоятельных сюжетов — показалась слишком расточительной. Он предложил издавать их отдельными книгами. Условия не позволяли Зиновьеву особенно препираться, и скрепя сердце он пошёл навстречу издателю. В итоге на свет появились книги «Иди на Голгофу», «Евангелие для Ивана», «Живи» и переработанная в 1991 году «Революция в Царьграде». (Судя по всему, отдельные издания «Гомо советикус» и «Мой дом. — Моя чужбина» — тоже результат давления издателя.)

«Искушение» представляет собой параллель к дилогии о «гомососе». «Героев „Искушения“, — писал Зиновьев, — больше всего волнует проблема, которая и для меня была главной проблемой всей жизни: как жить в условиях коммунистического общества, если оно вызывает у тебя протест, но ты не видишь возможности изменить его к лучшему и даже не знаешь, в чем это лучшее должно заключаться, если ты не можешь или не хочешь был таким, как другие, если ты хочешь сохраниться в качестве нравственной личности (Андрей Горев в „Живи“, например), если ты хочешь проявить твой индивидуальный дар (Иван Лаптев в „Иди на Голгофу“, например), если хочешь выразить своё отношение так, чтобы это увидели многие (Юрий Чернов в последней части „Искушения“, например)? Мои герои не находят оптимистического ответа на этот вопрос, ибо его в принципе не может быть. Тот идеал личности, который в той или иной форме и мере разделяют мои герои, не соответствует условиям коммунистического общества. Мои герои терпят жизненный крах. Но я тем самым не призываю читателей отказаться от борьбы за этот идеал личности. Я хочу лишь показать, что коммунистическое общество ещё в начале своего исторического пути, что борьба за мой идеал личности ещё только начинается, что нужно историческое время, чтобы отдельные исключительные одиночки смогли приблизиться к нему, что попытки осуществления его неизбежны без жертв. Надо быть готовым к жертвенности. Более того, надо завоевать ещё более примитивное условие — самое возможность пойти на жертву. Жизнь человеческая — мгновение. Жертва, о которой идёт речь, стоит того, чтобы пойти на неё»^[560].

«Иди на Голгофу» — самое прикровенное сочинение Зиновьева. Его утопия. Его завет. Притча и проповедь. Учение и урок. Альтернативная автобиография. То, что могло бы быть с ним. Что было на самом деле, но не с ним. Что было с ним, но не на самом деле. Метафорическая проекция того, что было с ним на самом деле.

Иван Лаптев — его alter ego. Его духовная личность. Виртуальный двойник.

«Иди на Голгофу» — это первый роман Зиновьева, в котором он масштабно обращается к проблеме национального характера в аспекте своего социологического интереса. Как сказано в «Прологе» к «Евангелию для Ивана»,

Настало время мне сознаться

Без маскировки и обмана:

Из всех племён, народов, наций

Предпочитаю я Ивана^[561].

Иван Лаптев — подчёркнуто русский человек. Во внешности — открытое лицо, голубые глаза, русая кудлатая бородка, неприхотливый наряд. В характере — добродушный, незлобивый, беспечный. В психологии — смиренный, безвольный, покорный судьбе. По духу — дерзкий, гордый, революционер. В поведении — любитель выпить и поговорить о «вековечных вопросах», поделиться сокровенным, «раскрыть душу». Митя, Иван и Алёша, братья Карамазовы, — в одном лице.

Советская реальность присутствует в романе как данность, как естественный фон. И хотя в «Иди на Голгофу», как и в других книгах Зиновьева, читатель находит множество точных и исчерпывающих описаний и характеристик конкретных сторон коммунистической системы общежития, главное его внимание здесь приковано к феномену русского человека как источнику, носителю и отрицателю реального коммунизма. Иван Лаптев не абстрактный русский. Он — новый русский. Русский человек советской эпохи. Каким был и сам Александр Зиновьев.

Специфическая участь русского народа в советском обществе заключается в том, что, с одной стороны, именно его социально-исторический опыт, им выработанная в течение веков практика коммунальных отношений, определяет конкретный облик реального коммунизма в СССР, с другой стороны, коммунистическая идеология по сути своей антагонистична духовным устоям русских, провоцирует ментальный конфликт и этическую дисгармонию. Русский человек вынужден нести ответственность за всё происходящее в стране и одновременно держать оборону против того, что творится под его руководством и при его участии. Чудовищный социальный парадокс, в котором оказался русский народ в результате революции, приводит одних его представителей к деградации, перерождению в «гомо советикус», других — к добровольному самоустранению, эскапизму и социальной гибели.

Сознание этого парадокса, или даже бессознательное переживание его, оборачивается духовным страданием. «Страдания стали нашим привычным образом жизни и нашей натурой, — с иронией и страданием говорит Лаптев-Зиновьев. — Мы страдаем с выдумкой, с талантом, с большим мужеством и терпением, можно сказать — профессионально. И, конечно, с наслаждением. Мы, русские, поставляем в мировую культуру не только коммунистические идеи, шпионов, водку, иконы и „матрёшек“, но и первоклассных страдальцев»^[562].

В нём страдал русский человек.

И дома — и на чужбине.

«Наше страдание — эпохальное. И оно рождает нового Бога. Но наша эпоха по горло наглоталась противозачаточных средств. И если она в конце концов родит Бога, то это будет Бог-урод, Бог уродов и Бог уродства. Бог самоистязания.

Русский Бог — явление очень странное. Он самые чистые и святые мысли выражает самым грязным и греховным языком в мире. Можете себе вообразить, как выглядел бы Новый Завет, если бы Христос появился в России, да ещё в нашем захолустье! Возьмите хотя бы одну Нагорную проповедь и изложите её в языке русских „храмов“-забегаловок! Нет, лучше не надо. Русский Бог высказывает трезвые суждения лишь в безобразно пьяном виде, а когда он и трезв, он порет чепуху»^[563].

Иван Лаптев — пьяница, тунеядец, неудачник, трепач.

Бомж.

Зиновьев обосновывает и раскрывает метафизику русского пьянства. Не надо путать пьянство и алкоголизм. Алкоголизм — болезнь, явление медицинское. Страдание плоти. Пьянство — национальная религия, явление духовное. Страдание души. Алкоголик, трезвея, избавляется от страданий. Пьяница и в трезвом виде страдает. Потому пьяница и не бывает трезвым. Он и в трезвом виде остаётся пьяницей — страждущим. Страдальцем. Пьянство порождается душевным страданием и порождает его. Оно его утоляет и одновременно усугубляет. Оно суть форма и содержание страдания.

Алкоголик одинок. Даже в компании. Он блюдёт своё это, выбирая напитки, закуски, обстановку. Алкоголизм — извращённое проявление индивидуализма. Он отгораживает человека от мира. Делает его замкнутым, закрытым. Лишает надежды и веры. Это — идеология, парализующая решимость и волю. Алкоголик презирает и ненавидит всех. Он не признаёт мира в его данности и отрицает его своим алкоголизмом. Он всё истребляет — вокруг и внутри себя. Алкоголик — исчадие ада. Воспрявший бес. Он несчастен в своём страдании.