Действие романа «Гомо советикус» происходит в пансионе для советских эмигрантов, недавно прибывших из СССР и ожидающих своей участи. Пока же с ними ведутся беседы спецслужб на предмет выявления среди них возможных агентов КГБ, а также с целью вербовки. Помимо рассказчика, от лица которого написан «роман-донос-отчёт-трактат» (как он сам определяет жанр своего сочинения), перед читателем предстаёт целая галерея «гомососов»: Писатель, Профессор, Дама, Муж Дамы, Энтузиаст, Нытик, Шутник, Циник, Диссидент с женой, Художник с женой. Все они — «агенты Советского Союза» («ассы»). У каждого свой облик, темперамент, характер, каждый со своим прошлым, но у всех у них один тип социального поведения — советский. Их поступки, комментарии, реакции составляют лоскутное покрывало сюжета. Пёстрое, издалека нарядное, но убогое и жалкое вблизи. Зиновьев выворачивает его наизнанку.

Советская эмиграция восприняла книги Зиновьева болезненно, увидев в них только злую пародию на себя. Она готова была приветствовать сатиру на «советского человека» в «Зияющих высотах» — «сочека», как назвал его тогда Зиновьев, — самодовольно полагая, что к ней, свободной и демократической, всё это уже не относится. Но когда он поставил перед ней своё безжалостное зеркало социологического романа, она покоробилась. Даже «гомо советикусом» быть было обидно, а тут — «гомосос»!

Зиновьев и раньше был на подозрении у диссидентов, но до поры до времени они готовы были прощать ему его атаки на либеральную («прогрессивную») часть советского общества, к которой у них были свои претензии. Но здесь он перешёл границу. Он покусился на их священного идола. На Сахарова! Безжалостно высмеял его голодовку, о которой трубила вся западная пресса.

«— Великий Диссидент объявил голодовку, — гордо объявил Энтузиаст.

— Сейчас в Советском Союзе плохо с продовольствием, так что почин Великого Диссидента будет подхвачен всем народом, — сказал Циник.

— Я не шучу, — обиделся Энтузиаст. — Он объявил голодовку в знак протеста.

— Против советской интервенции в Афганистане?

— Против отказа властей разрешить его свояченице выехать в США.

— Ну и дурак. Советские диссидентские генералы превратили оппозицию в мелких склочников. Великий Диссидент подобен великану, сражающемуся швейной иглой. А против чего, и сам толком не знает. Циник попал в точку. <…> Если сопоставить дела Великого Диссидента с масштабами страны и с её историческими проблемами, то замечание Циника о великане со швейной иглой вместо меча будет очень точным. Трагедия советского оппозиционного движения состоит в том, что оно всегда остаётся неадекватным масштабам истории. А Запад, раздувая до невероятных размеров ничтожные дела диссидентов, ещё более усиливает эту неадекватность»^[556].

И хотя наиболее трезвые и вменяемые читатели в душе были согласны с Зиновьевым, большинство расценило «Гомо советикус» как провокацию. Если не предательство. Или — пуще того, идеологическую диверсию по заданию КГБ. Не случайно же весь текст написан от лица героя, согласившегося на сотрудничество с советскими органами госбезопасности. По тому, как он детально описывает тонкости вербовки и разные другие «штучки» КГБ, можно предположить, что автор знает о них не понаслышке. И предполагали. Однажды на одной из презентаций его даже спросили, какой чин он имеет в КГБ, мол, ходят слухи, что полковничий. Он, не задумываясь, парировал: «В моём возрасте быть полковником маловато. Я — генерал». Кажется, поверили. Шут его знает, кто он, этот странный Зиновьев!

Приближалось столетие Сталина. В его истории реального коммунизма сталинская эпоха занимала ключевое место. Он видел, что все существующие трактовки этого периода и собственно личности Сталина далеки от их объективной значимости и масштабности. К тому же сильно политизированы и искажены. Акцент смещён на репрессии и разоблачение сталинского произвола. Многочисленные факты террора затмили реальную картину мира. Никто не пытается взглянуть на действия Сталина с точки зрения государства, которое он возглавлял. Никто не желает задумываться над самим фактом успешного существования этого государства, его достижений и побед. Никто даже не ставит вопрос о его социальных истоках, об особенностях возникновения и внутреннего устройства. В разговорах о Сталине и сталинизме есть всё, что угодно, кроме научности. Но только научный подход может принести значимый результат. Можно осуждать Сталина и сталинизм, но нельзя, невозможно отрицать их вклад в существующую систему мироустройства, потому как они суть реальные явления, состоявшиеся в истории. И они продолжают активно воздействовать на жизнь не только в СССР, но и на всей планете. Сталинизм перестал быть актуальным для практики реального коммунизма, но это не отменяет его роли в формировании реального коммунизма и его присутствия в нём. Сталинизм как начальную стадию реального коммунизма нужно понять в аспекте его социальной сущности.

«Сталинский период — один из самых интересных в истории человечества. А точное и полное научное описание его практически невозможно. Документы тех времён уничтожены или сфальсифицированы. Многое важное делалось вообще без документов. То немногое, что сохранилось, недоступно учёным и писателям. Мемуаров тогда не писали. Боялись. Не надеялись на их будущность. Да и записывать-то было нечего. Те воспоминания, которые пишутся сейчас, есть фальсификация прошлого задним числом. А задним числом можно любую концепцию примыслить к любому поведению людей. Можно утверждать, например, что мы знали и понимали всё и потому были преступниками или соучастниками преступлений. Но можно с теми же основаниями утверждать, что мы не знали и не понимали ничего и потому были ни при чём или не ведали, что творили. И то и другое одинаково бессмысленно. Мы знали и не знали, понимали и не понимали, но — в духе и в меру своего времени. Если хочешь придать смысл этим категориям, перенесись в те годы и живи в тех условиях. А если перенесёшься в те годы, немедленно испарится сама проблема знания и понимания. Эта проблема есть проблема лишь для исследователя прошедшей эпохи, но не для её участников»^[557]. Зиновьев пишет роман «Нашей юности полёт», в котором предлагает взглянуть на сталинскую эпоху глазами бывшего сталиниста.

Он не оправдывает эпоху, но отменяет ей приговор. «Стало привычным штампом рассматривать сталинскую эпоху как эпоху преступную. Это — грубое смешение понятий. Понятие преступности есть понятие юридическое или моральное, но не историческое и не социологическое. Оно по самому смыслу своему неприменимо к историческим эпохам, к обществам, к целым народам. Рабовладельческое общество и феодальное общество не были преступными, хотя многое, происходившее в них, можно рассматривать как преступления. Сталинская эпоха была страшной и трагической эпохой. В ней совершались бесчисленные преступления. Но сама она как целое не была преступлением. И не является преступным общество, сложившееся в эту эпоху, каким бы плохим оно ни было на самом деле. Трагичность сталинской эпохи состояла в том, что в тех исторических условиях сталинизм был закономерным продуктом Великой Революции и единственным способом для нового общества выжить и отстоять своё право на существование. Трагичность сталинской эпохи состояла в том, что она навеки похоронила надежды на идеологический земной рай, построив этот рай на самом деле. Она обнажила подлинную страшную сущность многовековой мечты человечества»^[558].

Ему, когда-то грезившему покушением на Сталина, пережившему «годы ужаса», испытавшему тяготы коллективизации, непросто было написать эту книгу. Но только он и мог её написать. Он имел на то право. «Нашей юности полёт» — интеллектуальный подвиг Зиновьева. Подвиг самоотречения во имя истины.

Палачи, стукачи, прохиндеи,

Срок настал — отдаю вам дань я.

Это вы отстояли идеи.