На обложке повести в стихах «Мой дом. — Моя чужбина» — одинокий волк, воющий в ночи на луну. Ему тоскливо. Ему страшно. Ему холодно. Пасть его оскалена. Все мышцы напряжены. Он держит оборону, запугивает неведомого, невидимого, несуществующего (?) противника. Вокруг него космическая пустыня. Но он ей не верит. Ведь в ней есть он сам. С оскаленной пастью, с леденящим кровь воем. Он ждёт угрозы, хотя угрожать ему может лишь его собственная чёрная тень, цепляющаяся за его лапы и хвост. Впрочем, она — скорее его спасение. Она — его единственная связь с миром. Единственная зацепка за жизнь. Уродливая, безликая, неприглядная. Как чернильная клякса. Как помойный сток. Есть от чего взвыть! Она его вечный спутник и оппонент. Его порождение и его противник. Отражение и негатив. Четыре лапы и хвост точно человеческая кисть, мучительно пытающаяся ухватиться за ледяную твердь земли, удержаться, устоять. Скользящая в небытие, оставляющая за собой пустопорожние кривые борозды.

И безмятежным ясным днём, и среди мрачной тёмной ночи

Одна заветная мечта, одна забота душу точит.

Хотя бы несколько минут, хотя б совсем, совсем немножко

В подшефной базе овощной гнилую потаскать картошку.

Хотя б разочек посидеть на обличительном собранье.

Перед начальством проявить хоть раз готовность и старанье.

Хоть раз пол-литра раздавить в подъезде с самым грязным сбродом.

Хоть раз автобус штурмовать с кипящим злобою народом.

Хотя бы раз инфаркт схватить из-за квартирной неудачи.

Хотя бы раз зарытым быть в простой могиле в Новодачной^[550].

Повесть «Мой дом. — Моя чужбина» состоит из двух частей (в соответствии с заглавием). В первой части «гомосос» показан в естественной среде обитания — в советском коллективе, во второй — в искусственно созданных условиях эмиграции. Как говорится, почувствуйте разницу! Найдите десять отличий. А разницы, на самом деле, никакой! Отличий — ноль. «Мой дом» — сплошной советский бардак вокруг. «Моя чужбина» — сплошной советский бардак внутри. Разница лишь в точке зрения. То, что дома казалось внешним, давящим и гнетущим, на чужбине обнаружило себя как внутреннее, поддерживающее и спасающее.

«Гомосос» на родине не хочет быть «гомососом». Ему кажется, что, сбежав на Запад, он освободится от родового проклятия, станет другим человеком — свободным и независимым. Но чудесного преображения не происходит. «И не способен Запад одолеть российский геморрой»^[551]. «Дома» «гомосос» уходил от советского бардака во внутреннюю эмиграцию. На «чужбине» во внутренней эмиграции оказался советский бардак. Он унёс его с собой. «Гомосос» на Западе остаётся всё тем же «гомососом». Более того, «гомосос» на Западе может быть только «гомососом». В другом качестве он здесь никому не нужен. «Другого качества» тут и своего довольно. И вот он страдает и мается: отовсюду ушёл — никуда не пришёл. В никуда пришёл. И «в никуда» не пришёл! Холёный, лощёный, сытый и умытый, он — одинокий волк. Он — одинокий вой.

Неразлучно я теперь с тоской живу.

Не могу, хотя хочу расстаться с ней.

Удаётся позабыться наяву,

Заявляется — грызёт меня во сне.

Но: «гомососы» не сдаются!

Я не дам, конечно, волю той тоске.

Как положено одет буду, обут.

Пусть там думают — завидуют в Москве,

Будто я в земном раю витаю тут^[552].

Сменил костюм, сменил маску, а то, что под ними, никуда не делось. Для перерождения нужны усилия, нужен труд, нужно страдание. На это «гомосос» пойти не готов. Не для того он появился на свет! Не с тем покинул «дом». Не для того заявился на «чужбину». Он верен себе. На своей «чужбине» он будет жить как у себя «дома». Холёный, лощёный, сытый и умытый, он — одинокий шакал. Он — сладострастный оскал.

Хватит, товарищи, рыться

В нашем российском корытце!

Теперь перед нами открыто

Всё мировое корыто!^[553]

Душа «гомососа» двойственна. Личность его мутна. Добро и Зло в его голове, в его словах и поступках перемешаны и перепутаны.

«Гомосос не есть деградация. Наоборот, он есть высший продукт цивилизации. Это сверхчеловек. Он универсален. Если нужно, он способен на любую пакость. Если можно, он способен на любую добродетель. Нет тайн, для которых он не нашёл бы объяснения. Нет проблем, для которых он не нашёл бы решения. Он наивен и прост. Он пуст. И он всеведущ и всесущ. Он преисполнен мудрости. Он есть частичка мироздания, несущая в себе всё мироздание. Он готов на всё и ко всему. Он готов даже к лучшему. Он ждёт его, хотя не верит в него. Он надеется на худшее. Он есть Ничто, т. е. Всё. Он есть Бог, прикидывающийся Дьяволом. Он есть Дьявол, прикидывающийся Богом. Он есть в каждом человеке»^[554].

Слепленная из полуразрушенных фасадов многоквартирных домов вырастает над горизонтом гигантская образина гнусной Твари, гальванизированной стараниями некоего нового доктора Франкенштейна, племянника Корбюзье. Это — вездесущий «гомо советикус», проникший на Запад и теперь разлагающий местный порядок своей ядовитой коммунальностью. Кто кого? Этот новоявленный урбанистический тролль или силы прогресса и модерна, воплощённые в космической архитектуре нового здания HYPO-Bank? С тупым и злобным любопытством взирает монстр на белоснежные конструкции небоскрёба, сторонясь и примериваясь, как бы слопать. «Гомо советикус» — роман о «советской угрозе», но отнюдь не той, о которой кричат западные медиа. «Гомо советикус» страшнее любых танков и ракет. Он миролюбив на вид, робок и смирен. Но не безобиден. И — не безопасен. Он — тихое зло, даже не помышляющее о своём злодействе.

«Взгляните на этого человека! Он неглуп и образован. Его никто не оболванивал, не запугивал, не развращал. Скорее наоборот, он сам это делал в отношении других людей, которые, однако, не считают себя оболваненными, запуганными, развращёнными. Советских людей вообще нет надобности подвергать такой обработке, так как они сами способны кого угодно оболванить, запугать, развратить. Это — их натура, и потому им приятно это делать как в отношении себя, так и других. Они являют собою новый, более совершенный тип мыслящего существа и несут этот образец другим. Берегитесь!

Таких, как он, в Советском Союзе много. Они имеют в нашем обществе свою долю благ, власти и свободы. Не такую большую долю, чтобы отнести их к привилегированным слоям. Но и не такую малую, чтобы их отнести к низшим слоям. Их нельзя считать преуспевающими. Но они и не жертвы. У них особая роль в обществе. Они — ядро этого общества, его соль, его ферменты и витамины, его вдохновители, его катализаторы. Они суть носители и апологеты этого общества. И вместе с тем они суть его страдательная ткань. Они принимают это общество и устраиваются в нём навечно, без всякой задней мысли и без всяких условий. Будучи выброшены на Запад, они воспринимают своё положение как командировку из него и как отдых от него, хотя разумом знают, что это конец. Они не стремятся ни к истине, ни к добродетели. Они просто живут адекватно времени, разделяя его заблуждения и пороки. А люди и исторические эпохи характеризуются не столько истинами и добродетелями, которые общи и абстрактны, сколько заблуждениями и пороками, которые индивидуальны и конкретны. Глядите на это существо и дивитесь: это и есть то, что вы называете гомо советикусом!»^[555]