В нём страдал советский человек.

Он испытывал глубочайший душевный разлад от очевидной своей здесь социальной ненужности как советского человека. Человека — члена коллектива. Коллективом взращённого. В коллективе живущего. Для коллектива служащего. Коллективом надзираемого. Коллективом поощряемого и наказываемого. Бунтующего против коллектива. Жертвующего собой ради коллектива. А ведь он не был, как ему казалось, типичным советским человеком. Более того, он претендовал на то, чтобы существовать как «суверенное государство». Вне советского мира. Вне коллектива. Он и создавал своё «суверенное государство» как анти-советское. Здесь же, на Западе, выяснилось вдруг, что «советского» в его «суверенном государстве» больше, чем «анти»: «Я установил, что моя система жизни была эффективна лишь в определённых условиях, а именно лишь в условиях советского общества <…>»^[546].

Он страдал от советского человека в нём.

Снится, будто заграница

Мне во сне кошмарном снится.

Будто дома просыпаюсь,

На работу собираюсь,

Второпях пихаю в рот

Не пойму с чем бутерброд.

В переполненный автобус лезу, очередь поправ.

Кто-то кроет меня матом. Кто-то тянет за рукав.

Но обруган и оплёван, заработав в зад пинка,

В учреждение влетаю за секунду до звонка.

Начинается обычный день советского труда.

Первым делом — анекдот

С хохотаньем во весь рот.

Хоть за это лепят срок.

Всё равно ничтожен прок.

Ходит слух, что будет строже.

Аж мороз дерёт по коже.

Насмеявшись, вспоминаем, как по-свински мы живём.

Тесно! Очереди! Взятки! Поглядите, что жуём!

Наши внутренние сплетни начинаем смаковать.

Кто донёс, а кто попался, кто и в чью залёг кровать.

Тут вернулася бригада, выезжавшая в колхоз.

Похудели. Загорели. Впечатлений целый воз.

Есть там сдвиги? Вот чудак!

Как и здесь — сплошной бардак.

Как ведётся испокон:

Грязь, убогость, самогон.

Улучшения не жди.

Снова свалят на дожди.

А потом нас всех погнали президента провожать.

В ожидании персоны можно в шутку баб пожать.

И опять же разговорчик. И намёки между строк.

И опять же анекдотик, за который лепят срок.

Наконец, вступает в силу исторический закон:

День заслуженно венчает наш советский выпивон.

Льётся водка через край.

Не житьё, а сущий рай!

Выпьем, братцы, это чудо,

Чтобы всем Им было худо!

Но… очнулся я в постели

За границей в самом деле.

Весь покрытый липким по́том.

Ах, каким же идиотом

И кретином надо быть,

Чтоб такое позабыть!!

За той жизни за полгода

Я б теперь отдал шутя

Все гражданские свободы,

Всё обилие шмутья^[547].

Ещё откровеннее, наглее, развязнее заявлял о себе «советский человек» в среде советских эмигрантов. Это специфическое сообщество, общения с которым Зиновьев по возможности избегал, внутри себя воспроизводило, в искажённых и оскоплённых формах, все те структуры и типы отношений, которые презирало в Советском Союзе, критиковало, обличало, с которыми «боролось» и за «борьбу» с которыми в конце концов и оказалось на чужбине. Оказалось, что «советский человек» вовсе не фантом, не продукт агитационной пропаганды, а живая реальность. Не условная, а вполне определённая. Очень стойкая и живучая. Оказалось, что житейский опыт советского человека легко управляется с житейским строем буржуазного мира, а вот социальная природа западной цивилизации чужда его сущности. Советский человек вне советского мира не перестаёт оставаться советским человеком. Он не может забыть о себе, отказаться от себя, перестать быть.

Как-то на одной из встреч с читателями он обмолвился: «Как советский человек…» Его поправили: «Как бывший советский человек». Он возразил: «Бывших советских людей не бывает. Советский человек остаётся таковым, если даже он добровольно эмигрирует, насильно изгоняется из страны, занимается антисоветской деятельностью». — «Но это — риторический парадокс!» — «Ах, если бы это было так, — вздохнул он. — То, что западным людям кажется чисто вербальным парадоксом, для нас, для советских людей, с детства постигающих азы марксизма, является привычным образом мышления»^[548].

Переодетые на европейский манер советские эмигранты по-прежнему оставались верны социалистическому отечеству, только теперь уже не в словесной шелухе идеологического камлания, а по сути, используя все свои навыки борьбы за социальное выживание. Негодуя и расстраиваясь, когда эти навыки оказывались непригодными, и ликуя в случае удачи, как правило, мнимой и иллюзорной. «Советский человек» менее всех других эмигрантов (из стран третьего мира, например) стремился вписаться в западное общество. У него была «собственная гордость». Он самоуверенно продолжал держаться за свой социальный опыт и даже пытаться его навязывать окружающим, не чувствуя и не видя смехотворности своих притязаний. И приходил в мстительную ярость, если ему на это указывали.

Люди на чужбине испокон веков тянулись друг к другу, создавали землячества и колонии. Советская эмиграция не была исключением. И, повинуясь законам социальной регенерации, она инстинктивно стремилась воспроизвести внутри себя привычную и понятную систему отношений. В её среде быстро образовывались свои идеологи, свои партийные функционеры, свои профорги и комсорги. Они лихорадочно пытались сплотить вокруг себя какой-нибудь коллектив и, когда встречали сопротивление или даже простое безразличие к их усилиям, начинали, по старой советской привычке, травить отщепенца.

Да что же это такое «советский человек»?! Кто он — «гомо советикус»?!

В двух словах не объяснить. Вот, вроде бы написал о нём уже не одну сотню страниц, а он — «как реальность» — оставаясь «у всех на виду» — по-прежнему «не понят»!

Зиновьев заходит на тему, как некогда на штурмовку цели, несколько раз, под разным углом атаки. Ёрническим стихом, саркастической прозой, изобразительной метафорой.

В апреле 1982 года одна за другой, с разницей в две недели, в Лозанне, в «родном» издательстве «L’Age d’Homme» выходят две новые книги: повесть в стихах «Мой дом. — Моя чужбина» и роман «Гомо советикус». В отличие от предшествующих книг феномен «советского человека» представлен в них в новом ракурсе. В ином контексте. На фоне Запада. «Гомо советикус», или кратко «гомосос», извлечён Зиновьевым из его природной среды и отправлен в эмиграцию, где ему нечем прикрыть уже свою социальную наготу. Он здесь как мышь (вернее — крыса) в лаборатории. Бегает свободно по клетке, демонстрируя все свои привычки и повадки. «Моё отношение к этому существу двойственное, — пишет Зиновьев в предуведомлении к роману, — люблю и одновременно ненавижу, уважаю и одновременно презираю, восторгаюсь и одновременно ужасаюсь. Я сам есть гомосос. Потому я жесток и беспощаден в его описании. Судите нас, ибо вы сами будете судимы нами»^[549].