Ленин (подбегая к двери и пытаясь открыть её): Это — контрреволюционный переворот! Немедленно в Кремль! Немедленно собрать всех членов ЦК!..

Сталин: Поздно! Прощайте, дорогой Учитель! Клянусь Вам, Ваше имя будет жить и сиять вечно.

Сталин покидает кабинет Ленина. Ленин пытается выскочить вслед, но два чекиста вталкивают его обратно. Дверь закрывается»^[533].

В этой сцене, как и во всём очерке Зиновьева, нет ни капли исторической правды, но именно так всё и было в пространстве социологической действительности. По своей художественной убедительности и мощи зиновьевский очерк стоит в одном ряду со «сталинскими главами» из романа Солженицына «В круге первом». Интересно было бы увидеть два этих текста под одной обложкой.

Своеобразным народным двойником Сталина выступает в романе партийная дама — секретарь горкома по сельскому хозяйству Мао Дзе-Дунька (этот персонаж будет впоследствии неоднократно появляться на страницах книг Зиновьева и упокоится навеки только на страницах «Катастройки»). Малограмотная, резкая, хамоватая, добившаяся своего видного положения за счёт угодливых женских прелестей, она мало чем походит на «отца народов», но, дура дурой, она поняла главное в его политике — идея важнее реальности, и смело с тем руководит.

«— Что нам климат?! И не такое видали! Выдюжим! — уверена она. — Помните, мужики (это — к бабам), как моркву из-под снега пальцами голыми выкапывали?

— Так ведь морква-то всё равно пропала!..

— Эх, вы, а ещё политически грамотные (это — нам)! Интеллигенция! Думаете, нам морква — главное? Нам трудовой подъём — главное. Готовность преодолевать трудности!.. А вы — морква погибла!..»^[534]

И народ с ней согласен. Не лично с Евдокией Тимофеевной, а с воплощённой в ней коммунистической идеологией, которая давно уже стала для всех советских людей знаком власти, игнорировать который, тем паче, отвергать — себе дороже. Советский народ «присягнул» коммунистической идеологии и не думает от неё отступаться, констатирует Зиновьев. Воспитанный страхом перед ней, он теперь даже и полюбил свой жупел. Верит в него и блюдёт его сохранность. Мао Дзе-Дунька — полноценный продукт сталинизма, плоть от плоти советского народа. «Над ней подшучивают, но беззлобно. Её скорее любят, чем ненавидят, ибо она тут своя. Она тут родилась и выросла. Тут сделала головокружительную по местным масштабам карьеру. Тут она и умрёт, и её именем назовут колхоз, в котором она родилась и в котором живут ещё её родственники»^[535].

Олицетворением народной веры и правды в романе выступает простая баба Матрёнадура, хозяйка двора, на постой к которой определена бригада институтских работников, выехавшая на работы в колхоз для сбора урожая. Персонаж, полемически заострённый против солженицынской концепции «праведничества», сохраняющегося якобы, вопреки революционным преобразованиям в стране, в исконной русской деревне. Зиновьев с этим категорически не согласен:

«Матрёна — это её собственное имя, а дура — это роль, которую она играет в обществе. Играет вполне успешно. Она так много лет играла её, что на самом деле стала непроходимой дурой и вместе с тем ужасающе хитрой и ноюще-добро-злобной тварью. Потому её и зовут все Дурой. А поскольку все прочие жители деревни считают себя дураками, к её родовому имени Дура прибавляют её видовое отличие Матрёна. Но и это ещё не всё. Матрён в округе — пруд пруди. И все они, естественно, дуры. Поэтому, когда возникает путаница, жители говорят про нашу Матрёну, что это — та самая, наблюдая которую Великий Писатель возымел надежду, что именно она спасёт нашу Матушку-Россию. От кого спасёт? Для чего спасёт? Какую Россию? Живо воображаю себе такую сценку. Матрёна крутится у печки. Писатель с восторгом смотрит на неё и умоляет её спасти Россию. Пошёл ты на … со своей Россией, — говорит она в ответ. — У меня тут из-за твоей болтовни молоко убежало.

Не берусь судить насчёт будущего, но пока эта Матрёна со слезами восторга и умиления реагировала на изгнание Великого Писателя из России и рассказывала о нём представителям Органов Госбезопасности такое, чего не мог бы вообразить он сам. В частности, она сообщила, что Писатель вёл себя неправильно, когда ходил на двор (на её, Матрёнин двор!), и никогда не признавался в этом. Отмечаю в этой связи первое качество „простого народа“: готовность оказать услугу всякому, кто у него её попросит. Если, конечно, просящий есть превосходящая его сила. <…>

Матрёнадура воплощает в себе все лучшие черты советского народа, и прежде всего — его верность идеалам и несокрушимую принципиальность. А последняя для неё выражалась в чёткой марксистской формулировке: кому давала, тому и подпевала. Когда она спит с Комиссаром, она целиком и полностью поддерживает генеральную линию партии, осуждает диссидентов, евреев и китайцев, поддерживает коммунистов Чили и Эфиопии и верит в то, что у нас самый высокий жизненный уровень на Земле. Когда она спит с кем-нибудь из нашей молодёжи, она сама становится оголтелым диссидентом, поносит высшее руководство, хвалит американского президента и Израиль, осуждает арабов, негров и китайцев (китайцев она осуждает при всех обстоятельствах). Оставшиеся ночи она отдыхает, т. е. храпит на всю деревню, проявляя полное равнодушие ко всему на свете, кроме своего крошечного хозяйства. За последнее она готова пожертвовать всем на свете — марксизмом, партией и правительством, диссидентами, американским президентом, неграми, евреями, арабами и китайцами. Упомянутыми народами она готова пожертвовать и без своего хозяйства, просто так, по доброте душевной и из чувства справедливости»^[536].

Матрёнадура и Мао Дзе-Дунька «правят бал» в «жёлтом доме» советской реальности. На свой трудный женский лад. Они пашут, сеют, строят, кормят, поят, родят и воспитывают. Любят, верят, надеются. Не такие уж они и дуры. Зиновьев не берётся их осуждать, но и не намерен боготворить их. Его социологическая «деревенская проза» лишена сантиментов. Она точна и безжалостна. Ко всем.

Матрёнадура и Мао Дзе-Дунька — народ и партия — «сиамские близнецы», вышедшие из чрева русской революции. Уродливые, несчастные, живучие. Расчленённые скальпелем марксизма-ленинизма, но остающиеся единым организмом. Они друг друга в обиду не дадут. С ними нужно быть начеку.

«Жёлтый дом» — «авантюрный» социологический роман. Его герой проходит через многочисленные социальные испытания, проникает в разные социальные круги, общается со множеством лиц, выслушивает огромное количество монологов, сам сочиняет воображаемые сцены и реплики, делится своими размышлениями, гипотезами, догадками. Вместе с ним читатель открывает новые стороны советского универсума. В соответствии с разработанным им методом восхождения Зиновьев продолжает конкретизацию исследуемого объекта. При этом, как всегда, используя самые разнообразные средства — повествование, теоретическое рассуждение, лирическую зарисовку, карикатуру, анекдот, фантасмагорию, текст-«персонаж». И, конечно, фирменную зиновьевскую афористику, которая одна могла бы составить целый том.

Внимательные читатели Зиновьева, следившие за его творчеством, в скором времени «разгадали» главный пафос писателя-мыслителя. Его книги были невероятно смешны и остроумны, но самому ему было не до смеха, да и остроумие его направлено не на потеху и зубоскальство. Он серьёзен. Он очень серьёзен. Его интересует не внешняя сторона жизни советских людей, выглядящая порой абсурдно, порой комически, порой просто балаганно. Его интересует социальная сущность установившегося в Советском Союзе общественно-политического строя. И то, что он предлагает читателям в «теоретических» главах своих книг, может и должно составить содержание отдельного специализированного сочинения.

В результате многочисленных разговоров, обсуждений, интервью, писем родился читательский заказ на книгу, в которой теоретическое осмысление исторического опыта советских людей было бы представлено полно, последовательно и системно. Его неоднократно просили собрать в целое те главы социологического трактата о коммунистическом обществе, которые разбросаны по страницам «Зияющих высот», «Светлого будущего», «Записок ночного сторожа», «Жёлтого дома».