Сюжетную линию романа составляет история молодого человека — младшего научного сотрудника без степени, — пытающегося интегрироваться в рабочий коллектив советского учреждения, сохранив при этом свою личностную независимость и индивидуальность. Но это невозможно. Попытка обречена. Он становится отщепенцем, хотя, как и все, готов идти на компромисс, вписываться в систему. Он не бунтарь, не диссидент, не лидер. Он только пытается отстоять свою индивидуальность. Не более. Но этого достаточно, чтобы войти в непреодолимый конфликт с коллективом. Сюжет для Зиновьева личный, больной, неотвязный. Но, конечно, только им содержание романа не исчерпывается. Он — нерв, оживляющий художественную плоть книги.
«Жёлтый дом» — ироническая сага о советской интеллигенции. Зиновьев с новой задачей и с новой точки зрения осматривает социальную материю советского общества. Он выявляет специфику советской интеллигенции как интеллигенции особого типа, именно — народной интеллигенции. Интеллигенции в первом поколении, получившей доступ к знаниям, к информации, к культурным практикам и кодам, но не утратившей социальных инстинктов иных социальных групп: городского мещанства, служащих (чиновничества), крестьянства, пролетариата. Солженицын назвал этот класс «образованщиной». Зиновьев даёт детальный портрет его, справедливо полагая, что именно он, а не пролетариат, как утверждает марксизм-ленинизм, составляет главную опору реального коммунистического общества — общества, основанного на идеологии.
Парадокс социального статуса советской интеллигенции состоит в том, что она, будучи народной (в том смысле, о котором сказано выше), сама себя таковой видеть не желает, да и народ, породивший её, относится к ней двойственно, признавая и презирая её одновременно. Сформулирован он, как всегда у Зиновьева, остро и зло: «Народ воспринимает интеллигенцию как свою собственную часть („такое же дерьмо, как и мы“), стремящуюся устроиться жить как начальство („ишь, чего захотели“). Народ уважает интеллигенцию, так как это — почти что начальство, но презирает её, так как это — вовсе не начальство»[531]. Да, драма советского интеллигента и всей страты в целом в том, что они отравлены идеей властвования. Осознавая, что без их участия, одним насилием, власть («начальство») долго не удержится, они оскорблены тем, что власть («начальство») использует (эксплуатирует) их интеллектуальный потенциал, делясь лишь скудной частью своих привилегий и бонусов. Советская интеллигенция — инструмент в руках «начальства». Это её унижает, но она готова сносить это унижение, потому как больше всего боится, что «начальство» выпустит инструмент из своих рук, найдёт замену. За тепло, идущее от рук «начальства», советская интеллигенция готова отдать всё. Отщепенцы — не в счёт.
Зиновьев уделяет специальное внимание проблеме власти и её организации в советском обществе. Через всю книгу проходит тема взаимодействия народа, интеллигенции и «начальства», их сотрудничества и противостояния. Он тщательно исследует феномен вождей Советского государства (не только на высшем посту, но в принципе), пытается объяснить, как, на основе чего рождается политический успех того или иного лидера, в чём его слабости, какой социальный механизм стоит за конкретной личностью советского руководителя, почему ничтожные в человеческом отношении фигуры вдруг оказываются во главе руководства (учреждением, регионом, страной) и более или менее успешно справляются с задачами власти. Почему «начальство есть некая высшая форма существования материи»[532]? На какие-то свои вопросы он находит удовлетворительные ответы, что-то остаётся непознанным, требующим дальнейшего анализа.
В ходе своих интеллектуальных экспериментов Зиновьев пытается реконструировать социальные механизмы русской революции. Одна из самых выразительных сюжетных линий в романе — художественно-социологический очерк «Сталин». Зиновьев не ставит перед собой задачу воссоздать исторический или психологический облик Сталина. Его Сталин — не исторический персонаж, хотя и действует в конкретных декорациях реальной биографии Сталина. Он — персонаж социологический. Зиновьев реконструирует логику социального поведения личности, оказывающейся у кормила власти в обстоятельствах социальной революции. Её путь наверх.
Исторический Сталин — личность индивидуальная, достигшая абсолютной вершины в силу многих и самых разных конкретно-исторических причин, событий, поступков. Но он вовсе не уникален с точки зрения социологической, утверждает Зиновьев. На этом месте мог оказаться любой другой представитель данного социального типа поведения, если бы случилась возможность. Уникальность исторического Сталина только в том, что высшее властное место в Советской России оказалось одно. Но властных мест рангом пониже были сотни и тысячи. Сотни тысяч — от секретаря сельсовета и начальника скотного двора до члена ЦИКа и Политбюро. Их заняли такие же социологические «Сталины» — революционные бюрократы, профессиональные функционеры, оседлавшие коммунистическую идею, превратившие научную (или псевдонаучную) гипотезу Маркса в действующую идеологию. Они поддерживали исторического Сталина и беззаветно служили ему именного потому, что чувствовали своё кровное социальное родство с ним, видели в нём «своего», понимали с полуслова и принимали безоговорочно его милость и гнев, ибо это были их собственные гнев и милость, их собственные слова. Сталин, убеждён Зиновьев, характерная и типичная фигура для эпохи становления коммунистического строя. Не исторический Сталин захватил власть, а социологические «сталины» установили в стране свою диктатуру — сталинизм, и выдвинули-поддержали-отстояли своего представителя на высшем политическом уровне.
Одновременно с социологической точки зрения рассматривается и объясняется историческое поражение таких харизматичных фигур, как Ленин, Троцкий, Бухарин и другие более мелкие «вожди революции», для которых Коба-Джугашвили — всего лишь недалёкий и мелочный бюрократ, объект непрестанных насмешек. Социологический тип профессиональных революционеров, организаторов протестного движения, разрушителей политического порядка, чья роль была исключительно важна в период подготовки революции и первых её месяцев, в период строительства новой государственности проиграл конкурентную борьбу социологическим «Сталиным», и не только оказался не у дел, но стал препятствием, тормозом развития. И был справедливо (с точки зрения социальной борьбы) уничтожен. По тому же сценарию, который разыгрывается Зиновьевым в Горках в 1924 году:
«Сталин: Я привёз Вам решение Политбюро ЦК удовлетворить Вашу просьбу относительно яда.
Ленин (растерянно): Но эта просьба устарела. Я чувствую себя прекрасно и через несколько дней готов приступить к исполнению своих обязанностей.
Сталин: Это нам известно. Но дело не в этом. Решение в Политбюро ЦК принято единогласно, и оно должно быть неукоснительно выполнено. Этого требуют интересы революции.
Ленин (испуганно): Вы хотите сказать, что…
Сталин: Вот именно! Дорогой Учитель, будем говорить начистоту. Ваша роль в революции и в истории человечества вообще огромна, и я преклоняюсь перед Вами, как перед Богом. И я клянусь Вам, я заставлю всех людей относиться к Вам как к Богу. Но для этого Вам надо умереть.
Ленин (в ужасе): Да Вы в своём уме?! Вы отдаете себе отчёт в том, что…
Сталин: Вполне. Мёртвый Ленин важнее для революции, чем живой. Живой Ленин — один из демагогов, утративших чувство реальности, не понимающих того, что революция закончена и на место трескучей фразы должна прийти прозаическая будничная работа. Мёртвый Ленин — единственный, возвышающийся над всеми, бесконечно мудрый, всё понимающий, всё предвидевший. Дорогой Учитель, в стране давно наступила новая эпоха. Народ по горло сыт революцией. Ваша роль сыграна. Повторяю, роль великая. Но она уже сыграна. Пора покинуть сцену и уступить её другим актёрам. А Вы в последние годы ведёте себя как актёр в плохом провинциальном театре, который, сыграв свою роль, вообразил себя незаменимым, не хочет уходить со сцены, учит других актёров, как нужно играть, и даже зрителей учит, как надо смотреть эту дурацкую игру. Партия не может больше допускать это. И потому…
