В эмиграции Зиновьев напишет маслом большой «Автопортрет». Это портрет страдания и боли. Портрет терпения и воли. Портрет мужества. Портрет борьбы. Всё в нём — каждая линия, каждый цвет — находятся в колоссальном напряжении. Кажется, если бы это было написано на холсте, он порвался бы, не выдержав экспрессии образов. Основа фона — чёрная. В центре, раздвигая мрак и тьму, — белое лицо-маска, охваченное руками. Как в минуты предельной концентрации, когда человек, точно пытаясь физически овладеть мыслью, сжимает лоб. Как в порыве отчаяния, в момент осознания горькой истины, необратимости свершившегося и безысходности. Но здесь что-то другое. Сродное, но иное. Здесь пальцы рук, заострённые, когтистые, не сжимают, но буквально раздирают чело, впиваются в плоть. Проникают в черепную коробку. Через глубокие борозды морщин. В чёрные проёмы глазниц. Эти руки, точнее — кисти рук, точнее — пальцы-когти вырастают из какой-то восставшей из бездн тягучей белёсой субстанции с голубыми пятнами, похожими на чешую архаичной рептилии. Дракона? Или то вздыбленная волна цунами, перекрученная пенными гребнями? Чем дольше вглядываешься в этот образ, тем яснее проступает его содержание. Это вовсе не руки, пальцы, когти… Это — мысли. И не они вцепились в лоб. А они из него исходят. Как сгущённые электрические потоки, преобразуя вещество мира. Не случайно сзади проступают красные и голубые сполохи, некое небесное сияние, острыми лучами встающее над кипящей и волнующейся материей. Перед нами лик Творца в момент Его первого творческого усилия: «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет» (Быт. 1: 1–3). Именно эту грозную и торжественную минуту творения запечатлела кисть Зиновьева. Его «Автопортрет» — его Откровение. Его космогония и онтология. Творчество — это борьба духа и тьмы. Это одоление мрака и безвидности. Это — прозревание. Прозрение. Процесс, направленный равно внутрь и вовне. Озаряющий Творца и Мир. Взаимно Их преображающий. Мучительно трудный и для Творца, и для Его творения.

«Автопортрет» стал своеобразным гербом Зиновьева. Он многократно публиковался на страницах газет и журналов. Этот раздираемый энергией творения, извергающий молнии смыслов лоб завораживал издателей и читателей. Пугал и притягивал. Фотографы неизменно стремились запечатлеть Зиновьева на фоне его «Автопортрета». Из этих снимков можно составить целую галерею! Она расскажет о многом. О том, что невыразимо словами.

Он привык работать. Он любил работать. Он умел работать.

Писал обычно по утрам. Ежедневно. Практически без черновиков. От руки. Планы очередных глав и частей обдумывал накануне, во время регулярных прогулок в Английском парке или на других маршрутах — на ходу (почти на бегу!) мысль собиралась точнее, в скором ритме шагов рождались её динамика, выразительность, упругость. Некоторые фрагменты проговаривал во время бесед и лекций — практика устной апробации идей и сюжетов, сложившаяся ещё в студенческие годы, хотя и уступала в качестве и интенсивности московским разговорам, по-прежнему оставалась актуальным элементом творческого процесса. Как-то его спросили о «творческой лаборатории». Он ответил: «Никакой „творческой лаборатории“ у меня нет. Думаю постоянно. Импровизирую в разговорах с людьми и в публичных выступлениях. Записываю, когда выкраиваю для этого более или менее свободное время. Работаю хаотично. Главное — работаю, причём — всё время. И даже порою во сне. Различать, когда хорошо, а когда плохо работается, не могу. И не делаю этого»^[528].

Писал быстро и много, удивляя, а порой раздражая критиков, чем, впрочем, не сильно смущался. Каждая его новая книга — это развитие, уточнение, дополнение социального анализа, предпринятого им в предыдущих произведениях. Заканчивая очередную работу, он уже видел контуры следующей, её тематику и предмет. Слово «работа» здесь как нельзя кстати, хотя речь и идет о литературном творчестве. Но именно это понятие объясняет масштабность и известного рода тотальность писательского наследия Зиновьева. В самом его подходе к литературному труду чувствуются академическая выучка, добросовестность и обстоятельность учёного, умеющего видеть проблему комплексно, находящегося в постоянном поиске. Меняются области художественного исследования, материал, его качество и объём, но неизменным остаётся метод. Всё подаётся сквозь призму социологического жанра, который образует органическое единство художественного мира. Этой внутренней сосредоточенностью объясняются непрерывность и творческая активность Зиновьева на протяжении многих лет.

Написанные им во время «московского сидения» в 1977 году заготовки к роману, которые он в ожидании ареста срочно переправил на Запад, несмотря на просьбу печатать их только в крайнем случае, тем не менее были подготовлены Дмитриевичем к изданию. Может быть, он на самом деле переживал за судьбу своего автора, а может быть, им двигали понятный издательский азарт и чувство рыночной конъюнктуры. Как бы то ни было, Зиновьев, по сути, оказался поставлен перед фактом: деньги на набор и создание макета затрачены, их нужно как-то возмещать. Ему ничего не оставалось делать, как дать согласие на публикацию. Этот недороман, к которому он сам относился как к своеобразному литературному архиву, увидел свет в августе 1979-го под названием «В преддверии рая».

Главной темой книги стало художественное исследование различных форм инакомыслия в коммунистическом обществе. Зиновьев не ограничивается изображением деятельности только «профессиональных» борцов с идеологической диктатурой. Он даёт широкую панораму духовного сопротивления идейному насилию. Показывает корни этого явления. Инакомыслие в коммунистическом обществе, утверждает Зиновьев, порождается самой природой этого общества, представляет собой неизбежный и обязательный компонент его существования. Оно входит в структуру сознания каждого индивида, обнаруживая себя самым разным способом, в зависимости от образовательного уровня и личностного темперамента. Слухи, «антисоветские разговоры», бытовое скоморошество, анекдоты, неподцензурные стихи, личные дневники, сны, альтернативные программы и учения, «самиздат», «тамиздат» — всё это тщательно собрано и зафиксировано писателем. Это одна из самых автобиографичных книг Зиновьева. В неё вошёл весь многообразный опыт его личного интеллектуального противостояния — от армейских проказ и шуток, карикатур в стенгазетах и эпиграмм до истории создания «Зияющих высот» и общения с представителями советского диссидентства.

Показаны и способы борьбы коммунистического государства со своими оппонентами. Для каждого уровня свой манер. Для одних достаточно массированной пропаганды, для других требуются специальные меры воздействия — принудительное лечение в психиатрической больнице, уголовное преследование, физическое насилие. Эффективным средством является откровенное спаивание населения, ведущее к его умственной и физической деградации. Есть и фантастические средства. Например, профилактический препарат «лоялин». Или лечебно-оздоровительные учреждения «сознатории», где исправляют дефекты сознательности.

Но Зиновьев не был бы Зиновьевым, если бы только каталогизировал собранный материал и предал его огласке. Он вскрывает внутренние связи коммунистической идеосферы и обнаруживает её функциональный парадокс. За редким исключением, все инакомыслящие с готовностью подчиняются диктатуре идеологии, участвуют в мероприятиях, её укрепляющих, осуждают и борются с инакомыслием. В то же время охранители часто становятся самыми острыми критиками системы, более того, осуществляют деятельность, направленную на её дискредитацию. Идёт какая-то саморазрушительная и одновременно самосозидательная деятельность, образующая устойчивую трясину коммунистической коммунальности. Стоит одной из тенденций возобладать, как система рухнет и придавит собой всех. Инстинкт социального самосохранения диктует обеим сторонам соблюдать меру и излишне не усердствовать. Борьба — лишь видимость. Инакомыслие столь же ущербно, как и верноподданичество. И столь же плодотворно. И то и другое порождены одним источником, которым питаются и живут, — идеологией, марксизмом-ленинизмом, и потому в равной степени ему служат, оправдывают и поддерживают его. Преодолеть парадокс внутри системы невозможно.