Экспериментальная поэтика Зиновьева оказалась органичной для западноевропейского читателя, усвоившего уже уроки Пруста и Джойса, Кафки и Музиля, Беккета и Ионеско, Борхеса и Кортасара, читавшего Честертона, Т. Манна, Гессе, Чапека, Камю, Сартра, Батая, Кено, Виана, Буццати, Бёрджеса, Фаулза, Набокова, Фриша. Его новизна не отпугивала, но, напротив, привлекала. Западный человек и вообще склонен к изобретательству и нововведениям, любопытен и доброжелателен к новациям. Он чтит традицию, но умеет восхищаться и первооткрывателями. Он уважает творца. Он признаёт его свободу. В ней он видит источник бесконечного развития, источник жизни. Зиновьев оказался самым «западным» русским советским писателем второй половины XX века. Его эстетическая неформатность более чем что-либо свидетельствовала о его яркой индивидуальности и силе — важнейших качествах настоящего Художника. Европейская литература, европейская мысль приняла его как своего.
Критика русского зарубежья к первым произведениям Зиновьева также отнеслась с большим энтузиазмом. «Вестью из будущей литературы» назвали «Зияющие высоты» П. Вайль и А. Генис в статье «На аврале», опубликованной в журнале «Время и мы». Они писали: «Зиновьев — это прорыв в будущее. Может быть, образец, на который ещё долго будут равняться. Умолчать о его книге в разговоре о русской словесности уже просто невозможно. „Зияющие высоты“ станут энциклопедией советского общества. Но не каталогом, а творческим эквивалентом социальной и культурной его структуры. Некой проявившейся только теперь формой художественного познания, опытом приложения искусства к обществу, поставленным на столь широком материале, что уже непонятно, где испытатель, а где испытуемые»[520].
И хотя впоследствии у Зиновьева появилось немало оппонентов в среде русской эмиграции, особенно, когда он предпринял попытку объективного анализа событий сталинского периода советской истории и роли Сталина в становлении советского общества, литературные достоинства его книг не вызывали сомнений. Так, Д. Штурман в статье с показательным названием «Блеск и нищета Александра Зиновьева», оспаривая его социологическую концепцию, тем не менее признавала, что его книги «есть знаменательное явление художественной литературы. На мой взгляд, Зиновьев-художник — блестящий словесный маг. Он играет неисчерпаемыми логико-лингвистическими ассоциациями и антитезами. Эта игра ошеломительно воспроизводит фантасмагорию тоталитарного мира посредством виртуозного соударения русского языка с языком советским»[521].
Показательно, что эмигрантская критика не выдержала напора зиновьевского творчества и очень быстро сошла с дистанции. Если французские, итальянские, немецкие критики каждую новую книгу Зиновьева встречали десятком рецензий и откликов, пространными интервью с автором, то русское зарубежье оказалось, говоря словами Пушкина, «лениво и нелюбопытно». Восхитившись «Зияющими высотами», подняв на щит «Светлое будущее», приняв ко вниманию «Записки ночного сторожа», последующие книги Зиновьева русские критики фактически игнорировали. Сказались и неприятие его мировоззрения, его идеологической самостоятельности и беспартийности, и неготовность к интенсивному диалогу, интеллектуальная бедность, ограниченность, слабость литературно-критической мысли русского зарубежья 1970–1980-х годов. Пишущих было много, а способных к тщательному, серьёзному идейно-эстетическому анализу — единицы. «Отнеслись к Зиновьеву на редкость однообразно, — констатировали уже в 1980 году Вайль и Генис. — И совсем не важно, что восемь из 10 возненавидели, а двое других восхитились. Никто (или почти никто) не захотел или не смог понять, что в литературу пришёл писатель»[522]. Объём критических отзывов в русской эмигрантской прессе на произведения Зиновьева не сопоставим с тем, что написано о его творчестве западными обозревателями и журналистами. Это даже не сотая часть!
Ну а советской критики не было вовсе. По умолчанию. Лишь однажды в «Литературной газете» появился фельетон, направленный — нет, не против Зиновьева, — а против его американского издателя, который изобличался в выпуске в свет «непотребной книги» некоего антисоветского пасквилянта. При этом ни название книги («Зияющие высоты»), ни имя автора в фельетоне не упоминалось! До перестройки имя Зиновьева на страницах советской литературной периодики ни в каком контексте не возникало. Не было такого писателя! Оно и к лучшему. Нетрудно догадаться, что и в каких выражениях было бы сказано.
Инерция умолчания оказалась однако столь сильной, что и в эпоху гласности, и потом, да и сегодня, отечественная литературная критика и филологическая наука продолжали и продолжают не замечать писателя Зиновьева. Лишь в 2013 году была защищена первая кандидатская диссертация! Обстоятельного очерка творчества до сих пор нет. Тем временем в Польше, например, вышла целая монография о Зиновьеве, написанная авторитетным исследователем из Кракова профессором Люцианом Суханеком. Изучением творчества Зиновьева занимаются в Италии и Бразилии. Мы по-прежнему нелюбопытны.
Его жизнь после окончания университета не отличалась внешним разнообразием. Шла размеренно и ритмично. Регулярное посещение института. Еженедельные заседания сектора. Плановая работа. Написание и публикация статей, монографий. Отзывы, рецензии, оппонирование. Временами — командировки. Лекции. Партсобрания. Профсобрания. Выпуск стенгазеты. День Советской армии. Международный женский день. Ленинский субботник. Первомайская демонстрация. Летом — отпуск с выездом на юг или на дачу. По осени — уборка урожая в подшефном совхозе. Празднование Октябрьской годовщины. В конце года — отчёт о проделанной работе. План на предстоящий год: «Регулярное посещение института. Еженедельные заседания сектора. Плановая работа. Написание и публикация статей, монографий. Отзывы, рецензии, оппонирование. Временами — командировки. Лекции. Партсобрания. Профсобрания. Выпуск стенгазеты. День Советской армии. Международный женский день. Ленинский субботник. Первомайская демонстрация. Летом — отпуск с выездом на юг или на дачу. По осени — уборка урожая в подшефном совхозе. Празднование Октябрьской годовщины. В конце года — отчёт о проделанной работе. План на предстоящий год: „Регулярное посещение института. Еженедельные заседания сектора. Плановая работа. Написание и публикация статей, монографий. Отзывы, рецензии, оппонирование. Временами — командировки. Лекции. Партсобрания. Профсобрания. Выпуск стенгазеты. День Советской армии. Международный женский день. Ленинский субботник. Первомайская демонстрация. Летом — отпуск с выездом на юг или на дачу. По осени — уборка урожая в подшефном совхозе. Празднование Октябрьской годовщины. В конце года — отчёт о проделанной работе. План на предстоящий год…“…»…
Каждый день — один и тот же маршрут.
Каждый день — одни и те же заботы.
Каждый день — одни и те же лица.
«Чуть свет ты вскакиваешь с кровати. Наспех одеваешь заспанного ребёнка. И торопишься отвести его в детский сад. И ты видишь, такой же человечек ведёт такого же ребёнка в такой же детский сад.
Схватив авоську, ты бежишь в магазин. И стоишь в очереди. И рядом с тобой стоит этот человечек. Человечек нервничает. Человечек опаздывает на работу. А продавщица работает медленно. Ей некуда спешить. Она на работе. Ей наплевать на работу. Ей всё равно. А без очереди лезут другие человечки. А того, что нужно человечку, здесь нет. И нужно бежать в другой магазин. И стоять в другой очереди.
Ты с трудом втискиваешься в вагон метро. И рядом с тобой протискивается тот же человечек. Он наступает тебе на ногу. Ты проскальзываешь на место, на которое он метил по праву первопробившегося.
Ты прибегаешь в своё учреждение. Перевешиваешь свой номерок. И рядом с тобой всё тот же человечек перевешивает свой номерок. И садится рядом с тобой за стол. И шуршит, как и ты, никому не нужными бумажками»[523].
