Художественный мир Зиновьева притягателен своим многообразием и демонстративной ненормативностью — той абсолютной свободой, о которой мечтает каждый художник и которая даётся единицам. В XX веке в русской литературе такой свободой обладал, пожалуй, только великий земляк Зиновьева — Василий Розанов. У них и писательские судьбы на удивление сходны — оба пришли в литературу в зрелом возрасте (Розанову в год издания «Уединённого» исполнилось 56 лет, «Зияющие высоты» увидели свет, когда Зиновьеву шёл 54 год). Каждый прошёл перед этим свой самостоятельный путь в смежной гуманитарной области — философии, публицистике (Розанов — ещё и литературный критик). Каждый провёл жизнь «в своём углу» (название авторской рубрики Розанова в журнале «Новый путь»), в «уединении», как «суверенное государство». И оба предъявили миру новый род литературы. Оба — в повседневной жизни ровные и деликатные — в литературе выступили революционерами, взорвав сложившиеся правила и каноны, предложив авангардные формы познания действительности. Сходной была и реакция читателей-современников — восхищение одних и яростный протест других. Каждый нашёл своих последователей и адептов. Каждый нажил врагов.

Авангардизм Розанова и Зиновьева в их абсолютной свободе. В свободе личности, которая определила форму высказывания. Личности, ставшей матрицей текста. В небывалой ранее откровенности и наготе. До отчаяния. Без оглядки и без страха. Как на Страшном суде. По-русски. Книги Розанова и Зиновьева — точное отражение их духовного и интеллектуального склада. Это их словесные сущности. Во всей неповторимости их индивидуального облика. Их бессмертные души. Трепещущие на ветру вечности. Волнующиеся. Неумолкающие. Поющие и страдающие.

Розанов и Зиновьев не писатели. Они — сверхписатели. Им чужда какая-либо условность и оглядка — на цензуру, на критиков, на читателей. Зиновьев, как и Розанов, когда увлекается, может забыть про читателя напрочь, которому, может быть, «скучно стало». Ему на это «скучно» по-розановски наплевать. («С читателем гораздо скучнее, чем одному. Он разинет рот и ждёт, что ты ему положишь? В таком случае он имеет вид осла перед тем, как ему зареветь. Зрелище не из прекрасных… Ну его к Богу… Пишу для каких-то „неведомых друзей“ и хоть „ни для кому…“»^[515]. Зиновьев мог бы подписаться под каждым словом этого розановского пассажа.) Ему интересно — когда на самом деле интересно — довести мысль до конца, развить её до предела, договорить, доформулировать, пусть даже повториться несколько раз, если надо, если хочется, но уяснить, уразуметь, добиться абсолютной точности.

Всё же и читатель ему не безразличен (как и Розанову, конечно же!). Он хочет быть прочитанным и услышанным. Наверное, из его книг можно было бы изготовить несколько тысяч блестящих эссе, каждое из которых могло бы быть и ярче, и эффектнее по остроте и выразительности (о чём свидетельствует его блистательная публицистика), чем его «большие книги». Но участь эссе — периодика, фрагментарность, дробность, случайность, произвол издателей и читателей. (Так на десятилетия ушла из интеллектуального пространства русской мысли не собранная в книги розановская эссеистика.) В «большой» книге читатель принуждается (её объёмом, традицией романного, последовательного, линейного, законченного чтения) к тому, чтобы читать всё и сразу, подряд и до последней строчки.

Дробя повествовательные и сюжетные линии на фрагменты, Зиновьев вносит интригу, запускает механизм читательской инерции, пробуждает читательское внимание. Эти фрагменты — как шестерни механизма — цепляют друг друга и раскручивают, создают, запускают динамику читательского интереса, любопытства. Кроме того, они создают иллюзию «быстрого чтения» — малыми дозами, кварками смысла. В этом плане Зиновьев и впрямь — писатель XXI века, века дискретного восприятия текста, ограниченного экраном монитора и «окнами» сайтов. Но на бумаге это психологически эффективнее. Создаётся ощущение, иллюзия возможности усвоения и понимания, так что читатель невольно читает фрагмент за фрагментом, главу за главой, страницу за страницей, даже самые ему непонятные и неинтересные. И не может остановиться. Не может оторваться.

Зиновьев не только художник-мыслитель, он — художник-педагог, воспитатель мысли. Читатель, пройдя вслед за автором по всем ступеням познания, в финале не просто оказывается обладателем важной и многообразной информации, он обретает навык самостоятельного интеллектуально-эстетического постижения мира, получает опыт деятельного участия в ментальном и практическом его освоении.

Интенсивность и продуктивность литературной деятельности Зиновьева беспрецедентна. Только книжных (без периодики) изданий — тридцать три тома! В возрасте, когда обыкновенный человек, как правило, теряет азарт в работе, ищет покоя и праздности, — от 54 до 77 лет.

Он был настоящей литературной машиной. Обозреватель «Le Monde» однажды в отчаянии написал: «Этот человек пишет быстрее, чем вы успеваете прочитать его произведения»^[516].

Извержение интеллектуального вулкана не утихало.

Он был стихией.

Шестнадцать романов и повестей —

«Зияющие высоты» (1976)^[517]

«Светлое будущее» (1978)

«В преддверии рая» (1979)

«Записки ночного сторожа» (1979)

«Жёлтый дом» в двух томах (1980)

«Иди на Голгофу» (1982)

«Гомо советикус» (1983)

«Нашей юности полёт» (1984)

«Изюмовая бомба» (1986)

«Пара беллум» (1987)

«Живи» (1988)

«Катастройка» (1988)

«Революция в Царьграде» (1989)

«Смута» (1992)

«Глобальный человейник» (1997)

«Русская трагедия» (2001) —

три поэтические книги —

«Мой дом. — Моя чужбина» (1982)

«Евангелие для Ивана» (1984)

«Веселие Руси» (1989) —

одиннадцать публицистических сборников:

«Без иллюзий» (1979)

«Мы и Запад» (1981)

«Ни свободы, ни равенства, ни братства» (1983)

«Диктатура логики» (1985)

«Сила неверия» (1986)

«Горбачевизм» (1987)

«Кризис коммунизма» (1990)

«Гибель империи зла» (1994)

«Русский эксперимент» (1995)

«Посткоммунистическая Россия» (1996)

«Глобальное общество и Россия» (1999) —

три социологических труда —

«Коммунизм как реальность» (1981)

«Запад. Феномен западнизма» (1995)

«Великий эволюционный перелом» (1999) —

автобиография —

«Русская судьба. Исповедь отщепенца» (1988) —

литературное эссе —

«Мой Чехов» (1988) — пьеса —

«Рука Кремля» (1983) — киносценарий —

«Государственный жених» (1985) — около двух тысяч интервью и публичных выступлений —

— новые ступени лестницы, по которой Зиновьев продолжил своё восхождение.

Библиография критических статей и отзывов о произведениях Зиновьева составляет несколько сотен наименований. На всех европейских языках. Его творчеству посвящён ряд монографий. Оно обсуждалось на специализированных конференциях. Одна из наиболее представительных, целиком посвящённая творчеству Зиновьева, состоялась 3–5 января 1986 года в Лондоне. На ней прозвучало 15 докладов ведущих британских и европейских славистов. С 13 по 16 сентября 1986 года в Авиньоне и Оранже прошёл целый зиновьевский фестиваль — событие беспримерное для литературы русской эмиграции! Он был избран почётным гражданином Авиньона. Формула «великий русский писатель» в отношении к Зиновьеву прочно закрепилась в западной прессе. Эжен Ионеско в одном из интервью сказал о нём: «Один из самых больших современных писателей, с точки зрения чистой литературы, быть может, самый большой из всех»^[518].

В интервью «Радио Свобода» в мае 1980 года, отвечая на вопрос Ирины Каневской: «Удовлетворены ли Вы тем, как читают и понимают Ваши книги на Западе?» — Зиновьев без всякой рисовки сказал: «Из многочисленных встреч с читателями я убедился в том, что у меня есть серьёзно читающий и понимающий читатель. Я на это, честно говоря, не рассчитывал. <…> Я рад тому, что многие здесь понимают мои книги именно так, как мне хотелось бы. Порою несколько фраз, сказанных такими читателями в личной беседе или в частном письме, стоят десятков хвалебных рецензий. Кстати сказать, на западную прессу мне обижаться не приходится»^[519].