Для книг Зиновьева, как произведений социологического жанра, характерна композиционная структура, состоящая из трёх смыслообразующих элементов: личность — учреждение — город. Они определяют три основных уровня коммунальности, на материале которых писатель художественно осваивает социальную практику человеческих сообществ. Эти три уровня находятся между собой в отношениях дополнительности, они обладают общими свойствами, но различаются формой и характером их проявления. Во взаимодействии этих трёх элементов своеобразного «социологического треугольника» возникает сложная матрица разнообразных типов человеческих отношений — межличностных, производственных, политических. Внутри социальной «клеточки» (в терминологии Зиновьева) и вне её — в «межклеточном пространстве». Эта матрица, по версии Зиновьева, применима и к более масштабным социальным образованиям, таким как страна, этнос, человечество. «Социологический треугольник» выделен Зиновьевым из более широкого контекста реальности, но не исключён из неё. Он существует в этой реальности и обращён к ней. Он её составная часть и — слепок.
В каждом тексте Зиновьева таких «социологических треугольников» обычно несколько (порой — несколько десятков, как, например, в романах «Зияющие высоты», «В преддверии рая», «Жёлтый дом»). В большинстве произведений можно выделить главный «социологический треугольник», рядом с которым, а иногда включая в свой состав одну из «вершин» главного треугольника, присутствуют «треугольники»-дублёры, своеобразные «двойники» (что-то наподобие образов-«двойников» в романах Достоевского, с той разницей, что у Зиновьева представлено «двойничество» не лиц, а социальных структур). Сама их множественность является средством художественной инвариантности описываемой Зиновьевым социальной действительности и одновременно утверждением неизменности базовых структур и связей. «Социологические треугольники» Зиновьева, объединяясь друг с другом, частично накладываясь или пересекаясь, создают своеобразную кристаллическую структуру его книг, жёсткую и в то же время достаточно подвижную, в которой вдумчивый читатель, смеясь и содрогаясь, с благодарностью узнаёт живые черты «живой жизни». В такой композиционной структуре нашла воплощение важнейшая для Зиновьева мысль о бесконечном многообразии социального мира, его непрерывной подвижности и изменчивости, с одной стороны, и о существовании объективных законов его самоорганизации, с другой.
Не менее важным композиционным элементом многих романов Зиновьева является присутствие в их системе образов в качестве действующего «персонажа» некоего теоретического текста — обычно в виде рукописи, которую читают и обсуждают герои. Иногда таких текстов-«персонажей» несколько (среди них могут быть тексты иного литературного качества, например, поэтические, как «Баллада о неудавшемся лётчике» в «Зияющих высотах» и в «В преддверии рая» или «Евангелии для Ивана»). Подобные тексты-«персонажи» впервые появляются и получают законную эстетическую «прописку» в идеологических романах Достоевского — статья Раскольникова в «Преступлении и наказании», предсмертная исповедь Ипполита в «Идиоте», теория Шигалева и «Исповедь» Ставрогина в «Бесах», поэма Ивана Карамазова «Великий Инквизитор» в «Братьях Карамазовых». У Достоевского они обычно предъявляются читателю в цельном, законченном виде и напоминают вставные новеллы, хотя не являются таковыми по своей сути. Более сложная структура предъявления текста-«персонажа» найдена Булгаковым в романе «Мастер и Маргарита», в котором роман Мастера о Пилате возникает отдельными своими страницами и сценами на протяжении всего повествования, перемежаясь, накладываясь и в эпилоге сливаясь с другими сюжетными линиями. Текст-«персонаж» в буквальном смысле слова становится «действующим лицом», участвует в развитии сюжета наравне с традиционными (антропоморфными) персонажами, вступает с ними в контакт, воздействует на них, руководит ими. Подобная сюжетно-композиционная структура использована и Зиновьевым. Скорее всего, она подсказана как раз чтением романа Булгакова.
Обращение Зиновьева к такому композиционному приёму не только формально оправдывает включение в текст его романов теоретических, публицистических, стихотворных фрагментов, но отражает его понимание действительности как совокупности наличествующих в физическом мире предметов, событий, лиц, поступков, обстоятельств и различного рода высказываний о них, их специфических ментальных двойников. Мышление, рефлексия, умозаключение, оценка, теория, программа и т. д., зафиксированные в языке, в тексте, утверждает и убеждает Зиновьев (вслед за Достоевским и Булгаковым), суть полноценные объекты реальности, они обладают самостоятельностью и входят в её состав на равных правах с объектами материального мира, активно с ними взаимодействуют, оказывают влияние, определяют их судьбу.
Тексты-«персонажи» пронизывают весь основной массив текста от начала до конца и в плане композиционной структуры играют роль своеобразных «несущих опор», входят в художественный каркас произведения, удерживают содержательно и стилистически многообразный материал в определённых границах, не давая ему рассыпаться пёстрой мозаикой. Последовательное развитие их индивидуального сюжета, логически строгого и линейного, противостоит прихотливому хаосу бесконечных микроэпизодов социального общения героев, их разнотемных разговоров, случайных реплик и поступков.
Тексты-«персонажи» реализуются в сознании персонажей-людей, внутри их духовного мира, поэтому их можно условно назвать «внутренними» новеллами. Наряду и параллельно с ними Зиновьев часто включает в текст такие же сквозные «внешние» новеллы, в которых реализуется сюжет, лежащий вне жизненного пространства персонажей-людей, по отношению к которому они обычно выступают в качестве пассивных, сторонних наблюдателей. Часто это строительство или модернизация какого-то пространственного объекта — здания, памятника и т. п. Если «внутренние» новеллы организуют субъективную сторону художественной реальности Зиновьева, то «внешние» — её объективное проявление.
«Внутренние» и «внешние» новеллы, вычлененные из пространства социального действия героев, выступают в качестве базовых метафор, своего рода «загустителей» смысла. В них с наибольшей отчётливостью заявлены позиция автора, его понимание и оценка представленного в книге художественного материала. Они — ключ к его замыслу и прямая подсказка читателю. «Внутренние» новеллы вносят в текст академическую серьёзность, предлагают научную интерпретацию мира. «Внешние» выполняют роль сатирического остранения. Их наличие и параллельное сосуществование в тексте — одна из отличительных особенностей оригинальной поэтики Зиновьева.
«Социологическая» литература Зиновьева ориентирована на классическую систему литературных видов и родов, по-своему адаптирует сложившуюся жанровую систему. В творчестве Зиновьева в «социологической» модификации представлены нравоописательный, производственный, семейно-бытовой, любовный, психологический, исторический, детективный, шпионский, политический, авантюрный, философский, научно-фантастический и другие жанры. В то же время Зиновьев никогда не работает в каком-то одном эстетическом дискурсе. Богатство и многообразие действительности он показывает, непрерывно меняя не только точку зрения или ракурс изображения, но и саму художественную оптику. В его книгах, как в самой жизни, от великого до смешного — один шаг, так же как «один шаг» от задушевной исповеди до доноса, от демагогической околесицы до научного силлогизма, от платоновского диалога до лирического стихотворения, от плаката и монументальной пропаганды до карикатуры и анекдота, от проповеди до оскорбления, от идиллии до гротеска и т. д., и т. д., и т. д.
Это, однако, не постмодернизм, уравнивающий между собой все элементы художественного целого. Для мира Зиновьева как раз важны именно разные уровни и масштабы, сам перепад эстетического давления, его амплитуда. Только в горниле эстетических конфликтов возникает уникальный сплав социологической поэтики Зиновьева. Драматургия художественных форм, столкновение приёмов и средств выявляют сюжетные узлы, усиливают напряжение писательской мысли, заставляя читателя пребывать в постоянной интеллектуальной работе, в неослабевающем духовном сотворчестве.
