Суть зиновьевского метода в том, что художественную реальность своих произведений он создавал вслед и в развитие разработанной им социологической теории коммунальности, описывающей базовые принципы организации человеческого общества вне зависимости от исторических форм их проявления. Такие традиционные средства построения художественного мира, как сюжетность, описательная изобразительность, типизация, психологизм, в произведениях Зиновьева сознательно редуцированы и уступают место аналитичности и логическому конструированию. В «социологической» литературе Зиновьева впервые в мировом искусстве средством художественной выразительности стал сам принцип научного мышления — метод восхождения от абстрактного к конкретному.

Его книги представляют собой тексты, фрагментированные на небольшие, порой в один абзац, а то и в одно предложение, сегменты, каждый из которых обладает частной смысловой завершённостью, содержит в себе целостное высказывание. Эти фрагменты суть отвлечения какой-то одной стороны описываемого Зиновьевым мира, абстрагирование одной из граней его. По ходу развёртывания художественного исследования они выстраиваются в определённые ряды и цепи, накапливая конкретику и обретая полноту. В процессе ритмического чередования фрагментов, переплетения смысловых рядов устанавливаются содержательные связи, которые в конечном итоге дают конкретную картину целого.

Эстетика Зиновьева напоминает принципы и приёмы создания картин и рисунков Павла Филонова, провозглашавшего аналитический подход к каждому мазку кисти, к каждому штриху карандаша. Давая в 1928 году наставления своей ученице В. Шолпо, художник требовал: «Упорно работай каждое частное (каждый член) картины. Пиши как раз тот кусок вещи, который хочешь. Пошли к чёрту всякое понятие о каком-то „общем“. Позволь вещи развиться из частных до последней степени развитых, тогда ты увидишь настоящее общее, какого и не ожидал. <…> Но старайся писать наверняка — делай буквально каждый атом»^[510]. Филонов отстаивал идею органического единства всех «атомов» художественного произведения, пребывающих в семантической и синтаксической упорядоченности, устанавливаемой целостностью личности художника, его идейных установок и устремлений. В тезисах «Идеология Аналитического Искусства» Филонов утверждал: «Каждый мазок или прикосновение к картине есть точная фиксация через материал и в материале внутреннего психического процесса, происходящего в художнике, а вся вещь целиком есть фиксация интеллекта того, кто её сделал. <…> Работа над содержанием есть работа над формой и обратно. Чем сильнее выявлена форма, тем сильнее выявлено содержание. Форма делается упорным рисунком. Каждая линия должна быть сделана. Каждый атом должен быть сделан, вся вещь должна быть сделана и выверена. Упорно и точно думай над каждым атомом делаемой вещи. Упорно и точно делай каждый атом. Упорно и точно рисуй каждый атом. Упорно и точно вводи прорабатываемый цвет в каждый атом, чтобы он туда въедался, как тепло в тело, или органически был связан с формой, как в природе клетчатка цветка с цветом»^[511].

И в целом понимание задач искусства и роли художника, как оно сформулировано Филоновым, близко эстетическим установкам Зиновьева, что свидетельствует о глубинной социальной родственности этих великих русских художников-мыслителей XX века: «Искусство есть отражение через материал или фиксация в материале борьбы за становление высшим интеллектуальным видом человека и борьбы за существование этого высшего психологического вида; этому же равна и действующая сила искусства по отношению к зрителю, то есть она и делает высшим и зовёт высшим. Художник-пролетарий обязан делать не только отвечающие запросам сегодняшнего дня вещи, но и проламывать дорогу интеллекту в отдалённое будущее. Художник-пролетарий должен действовать на интеллект своих товарищей-пролетариев не только тем, что это им понятно в их нынешней стадии развития»^[512].

«Персонажи» произведений Зиновьева не лица или характеры, а частично персонифицированные идеи и социальные категории. (Любопытно, в цитированном выше письме к Шолпо Филонов, говоря о предмете аналитического искусства, прямо указывает: «<…> есть ряд явлений или понятий, вообще не имеющих ни консистенции, ни периферии, например капитализм, проституция, рабочий вопрос, социализм и т. д., а я хочу их писать»^[513].) В октябре 1978 года в интервью «Радио Свобода», рассказывая об истории создания «Зияющих высот», Зиновьев так характеризовал свой метод: «Я решил писать художественную литературу, но именно о социальных законах человеческого бытия и их проявлении в поведении и сознании людей. Так что главные герои моей книги — не Иваны, Матрёны, собачки, бабочки и прочая живность, а законы бытия как таковые. <…> Я решил сделать сами законы бытия активными персонажами книги, показать, как они чувствуют себя в нашем обществе, чем занимаются, как общаются между собой и т. д. Но показать их не теми мистическими, то благородными, то жестокими, то добрыми, то страшными, но всегда великими феноменами бытия, какими их изображает официальная идеология и жалкая социологическая, с позволения сказать, наука, а обычными грязными ничтожествами, какими они и являются на самом деле»^[514].

«Социологическая» литература, созданная Зиновьевым, в основе своей сохраняет образную природу, что, собственно, и позволяет её считать формой именно художественного, а не специального научного творчества. Логически организованная научная мысль сама по себе обладает эстетической выразительностью, но вне художественной образности она обречена на линейность и схематизм. Художественный образ объёмен по своей природе. Помещённый в поле логической мысли, он способствует её концентрации, образует центр взаимосвязей и конфликтов. Способность художественного образа сгущать в себе множественные, иногда взаимоисключающие смыслы использована Зиновьевым в целях недогматической организации человеческой мысли, её визуализации и усвоения. Образ, как и мысль, Зиновьев подвергает предварительной логической обработке, поэтому он всегда содержательно внятен и структурно определён. Он «работает» в паре с мыслью, но не иллюстрирует её, а обогащает новыми возможностями выражения, придаёт мысли эмоциональную насыщенность и психологическую убедительность.

Образность Зиновьева антропоморфна, но это вовсе не означает, что действующие в его книгах герои суть литературные характеры. Психология его мало интересует. О ней уже достаточно написали русские классики. Нет смысла жевать разжёванное. Но это и не маски комедии дель арте, хотя им и присвоены масочные прозвища — Критик, Социолог, Певец, Мазила, Болтун и т. п. Их нельзя определить каким-то одним свойством, одним качеством — постоянным и неизменным во всех ситуациях. Они внутренне сложны и находятся в постоянной динамике, в развитии. Они, скорее, знаки, обозначения определённых социальных объектов. Зиновьеву в них важно и интересно не человеческое, а социальное. Содержание его книг составляет описание связей, возникающих между социальными объектами, исследование социальных структур, образующихся в ходе взаимодействия социальных объектов разного уровня.

Мышление Зиновьева системно. В его книгах нет смысловых лакун и переборов и, соответственно, нет художественных провисаний или излишеств. Каждый образ не просто на своём месте — он столь же необходим, сколь и достаточен. Такой системный принцип организации художественного мира позволял Зиновьеву удерживать гигантские объёмы фрагментированного текста в содержательной стройности и эстетическом равновесии.

Структура его книг свидетельствует о высоком уровне писательской техники Зиновьева. Сюжеты чёткие, тщательно разработанные, с многочисленными ответвлениями, внутренне схожие с логическими исчислениями. Композиция, как правило, многосоставная, построенная на чередовании нескольких сюжетных линий. Стиль выдержанный, без броских метафор и эпитетов, но с обязательной сменой регистров — от научного до профанного. Точный, выверенный, содержательный. Соответствующий поставленной эстетической задаче. Никакой «воды», никакого пустословия. В каждом предложении — мысль, наблюдение, факт.