Кроме секса не было в советской мире также биологических уродов и инвалидов. Ещё в рамках военной тематики инвалидам было позволено существовать в советском искусстве, и то — в военное время. И желательно в «исправленном» виде, как «настоящий человек» лётчик Маресьев. А инвалиды труда уже оказывались исключительно предметом бумаготворческой деятельности собесов. Об иных категориях несчастных почти не вспоминали. Калеки и физически неполноценные люди, убогие, больные как социальные объекты привлекают внимание Зиновьева не меньше, чем другие категории и типы. Он рассматривает их вовсе не с модной сегодня гуманистической или христианской позиции, а именно как специфические элементы общества, которые так же, как и все, ведут свою борьбу за социальные привилегии.
Особое место в романах Зиновьева занимает проблематика подлинного исторического прошлого СССР. Революция, Ленин, Сталин, Великая Отечественная война обсуждаются без обиняков, без оглядки на идеологические установки и штампы. Никакой героизации, никаких запретных сюжетов. С точки зрения обывателя. Как в жизни миллионов, а не в судьбах отдельных героев. Со страхом за свою жизнь и жизнь своих близких, с попытками выжить любой ценой, с мыслями, как выгадать и поживиться. Историческое прошлое для героев Зиновьева не героический эпос, а личный опыт — их собственный, их родственников, друзей, знакомых.
Предметом изображения и рефлексии Зиновьева стал сам язык советского человека. Вполне грамотный, прошедший обработку системой всеобщего среднего образования. Достаточно унифицированный нормативной стилистикой средств массовой информации. Это язык словаря С. И. Ожегова, пособий по практической стилистике Д. Э. Розенталя. Недоверчиво косящийся на историзмы и снисходительно допускающий диалектизмы. Насыщенный абстрактными понятиями и идеологическими клише. Язык, объединяющий людей разных социальных страт, создающий иллюзию равенства. Одновременно, это язык утомительной и безысходной борьбы за существование, переполненный грубостью, цинизмом, ругательствами и жаргоном. Обсценная лексика постоянно смешивается с лексикой нормативной, третирует её, ставит под сомнение, смеётся и издевается. Русский мат — неудержимый протест против социального насилия коммунистической системы, явленной в языке. Он — орудие советского человека в отстаивании своих прав, своей индивидуальности, своего достоинства. Постоянная ирония и усмешка — попытка отгородиться от тотального коллективизма, стремление защититься от разгула законов коммунальности.
Этот язык порождает свою литературу — в фольклорных и полуфольклорных формах: анекдот, устную новеллу («байку»), «безобразный стих», бардовскую песню. Наличие подобной альтернативной литературы Зиновьев рассматривает также сквозь призму социологии. Он не претендует на филологические лавры. Он лишь констатирует ситуацию всеобщего двоемыслия, неизбежную и обязательную для этого типа социума.
Романы Зиновьева охватывают всю проблематику советского мира и исследуют её с разных точек зрения: сверху, снизу, сбоку, изнутри, с изнанки. Он сознательно избегает подробного разговора лишь на тему о тюрьмах и лагерях — в присутствии Шаламова и Солженицына он считает это излишним. Он только указывает на то, что массовые репрессии имели не только политическую, но и экономическую подоплёку, представляли собой идеологически мотивированный источник дешёвой рабочей силы. Он решается сказать и о том, что массовые репрессии не определяли общего пафоса эпохи. Они были жутким и неизбежным средством, но отнюдь не целью революции. Видеть в них всё содержание советского социального эксперимента — значит либо ничего не понимать, либо намеренно искажать действительность.
Благодаря Зиновьеву стало ясно, что советский мир не есть явление сугубо идеологического порядка. Он строится на идеологической основе, идеология играет роль главной скрепы его, но природа советскости лежит в иной области. Истоки её в особом типе социального устройства.
Советский мир — явление историческое. Советскость — типологическое.
Его книги — портрет эпохи. Свидетельство. Документ.
Его книги — описание социальной системы. Теоретическое обоснование. «Техпаспорт».
Опираясь на хорошо знакомую ему фактуру советского мира, используя её в качестве конкретного материала, богатого деталями и подробностями, Зиновьев исследовал социальную сущность советскости. Открывал, описывал и представлял её законы. В их взаимосвязях и борьбе. В становлении, развитии и деградации. Фиксировал доминанты. Выявлял тенденции. Специфика авторской позиции Зиновьева в том, что он не изобличает пороки и недостатки советской социально-политической системы, как это может показаться на первый взгляд (а многим его читателям так и казалось всегда), а говорит о них как о явлениях органических, свойственных ей — не искажающих её и даже не порождаемых ею, а присущих ей, её конституирующих. Это не пороки и недостатки, утверждает Зиновьев, это — норма. Как Пушкин когда-то говорил о том, что художника следует судить по законам, им самим для себя установленным, так Зиновьев настаивает на том, что оценивать социальную систему нужно по законам, которые ей присущи, её образуют, а не по меркам иных, пусть даже самых прогрессивных и гуманных форм человеческого общежития. Рождённый ползать летать не может. И не должен! Осуждать его за это — или лицемерие, или отчаянная глупость.
Зиновьев первый, а, возможно, единственный, кто увидел и осознал культурно-историческую ценность советской повседневности, мировое значение негероических будней Страны Советов. Советский мир был абсолютно уникальным цивилизационным явлением. Главной исторической сенсацией XX века. Он привлекал пристальное внимание всего человечества. Одни смотрели на него с надеждой, другие — со страхом. Для кого-то он представлял пример для подражания, образец. Иные воспринимали его как наваждение, жупел. Он был союзник и враг. Осуществлённая мечта и сбывшийся кошмар. Сладкая ложь и горькая правда. И всем он был интересен. Все хотели знать подробности. Всё как есть. Потому с такой жадностью накинулись на советское искусство — советскую литературу, живопись, кино. Не сразу распознали в нём агитку, да и социалистический реализм не сразу восторжествовал. Но если произведения первых лет становления советского общества ещё как-то отражали реальность, то чем дальше, тем меньше в них было живого и подлинного и всё больше условного и искусственного. Советское искусство стало заслоном советской жизни. Декорацией и железным занавесом. Оно легло на советскую жизнь красочным покровом, скрыв её от всего остального мира. И как советские люди пытались сквозь гудение глушилок разобрать в своих радиоприёмниках голоса, несущие весть из западной жизни, так западные люди вслушивались в каждый живой голос, доносившийся из СССР.
Книги Зиновьева стали настоящим информационным каналом, на котором вместе с новостями и репортажами шли аналитические программы, звучали экспертные оценки и комментарии, транслировались научно-популярные и литературно-художественные передачи. Он последовательно и беспристрастно разворачивал панораму советской жизни, обнаруживал её логику и строй. Он говорил об очевидных вещах, которые не позволялось видеть официальному искусству. Он смотрел на эти вещи непредвзятым взглядом — без апологетики или критиканства, и предлагал читателям также трезво смотреть на них. Не любить или ненавидеть, а — знать и понимать. Он называл эти вещи их настоящими именами и заставлял своих читателей не бояться повторять за ним. Это было то, что нужно. То, чего так долго ждали.
Книги Зиновьева несли знание, ставили проблему, озадачивали.
Давали пищу для ума.
Бередили душу.
Призывали к действию.
К деятельности.
В своё время П. Вайль и А. Генис предложили осмысление зиновьевской поэтики через категорию мениппеи (как её определил М. М. Бахтин): «В поисках новых форм воплощения своей модели действительности Зиновьев пошёл по давным-давно заросшей тропе синкретического сознания. Как эмбрион повторяет эволюционные ходы, так „Зияющие высоты“ — историю литературы. Симпосионы Платона, аттическую комедию, карнавальный роман, просветительские трактаты… Синкретизм же заключается в том, что он соединил два теоретически несоединяемых способа познания: художественный и научный. Очевидный эклектизм формы, демонстративное отсутствие композиции поражает, тем не менее, отчётливым литературным единством. Объясняет это мениппейный характер сюжета: история самопознания общества. <…> Как и полагается в мениппее, — герои книги мудрецы, лишённые индивидуальных характеристик. Они марионетки, выполняющие функции развития главной идеи. Эстетика парадокса, которая постулирована уже в заглавии, обслуживает карнавализированную модель мира: Вселенная без мозжечка. Отсутствие иерархии, вернее, множественность иерархий — по уму, по чинам, по месту — предполагает аморфную конструкцию книги. По сути дела, это энциклопедия человеческой мысли о человечестве. А в качестве таковой она включает в себя любой материал»[509]. Наблюдения критиков относятся в первую очередь к «Зияющим высотам» и в известной степени отражают специфические художественные особенности этой книги. Мениппейный дискурс оставался близок Зиновьеву и впоследствии, но он никогда не держался за него как за свой «фирменный» стиль. Рассматривать сквозь призму мениппеи всё литературное наследие Зиновьева было бы ошибочным. Оно художественно богаче и содержательнее.
