Он вошёл в историю мировой литературы как писатель, предложивший человечеству новый тип художественного постижения и осмысления действительности. Он назвал созданный им жанр социологическим.
Книги Зиновьева организованы единой авторской волей и органически связаны друг с другом. Подобно своим великим современникам У. Фолкнеру, Р. Р. Толкину, Г. Г. Маркесу, Зиновьев создал целостный художественный мир, существующий и развивающийся по своим законам. Более того, и в этом он уникален, его творческое наследие образует полноценную единоличную литературу, с индивидуальной идеологией и поэтикой.
Главным предметом его художественного исследования стал советский мир. Зиновьев утверждал: «Советский народ первым в истории человечества проложил путь к коммунизму. Подчёркиваю, я не употребляю здесь оценок и не хочу сказать, что это хорошо или плохо, а лишь констатирую факт. И описать, что на самом деле представляет собою новое общество, есть историческая привилегия именно советского писателя. И глупо отдавать её другому, глупо упускать возможность создания на этом материале и новыми языковыми средствами нового феномена в литературе. Я утверждаю, что советские писатели (т. е. писатели, живущие в Советском Союзе и знающие советский образ жизни) имеют реальную возможность описать нарождающееся коммунистическое общество во всей глубине и полноте. И если современную русскоязычную литературу, создаваемую на материале советской жизни и советскими (в упомянутом смысле) писателями, отнести к литературе советской, то лишь в ней есть возможность для литературного прогресса. Я уверен, что эта литература будет пробивать себе дорогу несмотря ни на какие запреты. Так вот, я отношусь к этой линии русскоязычной советской литературы. Нравится это мне или нет, буду я это признавать субъективно или нет, никакой роли не играет. Это есть реальный факт»[508].
Зиновьев решительно расширил тематический диапазон советской литературы. Сменил частоту вещания. С длинных волн государственного официоза — на УКВ «сарафанного радио». Он «вёл трансляцию» не из Кремлёвского дворца съездов и Красной площади, а из коммунальных квартир, спален, кухонь, сортиров, с лестничных площадок, из рабочих кабинетов, с мест для курения и забегаловок, ларьков, улиц, дворов, подворотен — с мест без событий.
С мест бытия.
Его микрофоны «были установлены» в самых неожиданных местах и улавливали не голоса с высоких трибун, а бытовую речь обывателей, интеллигентские разговоры, пьяный трёп, крик, хрипы, ругань, раздражение, недовольство, блажь, трусость, завистливое шипение и мстительный шёпот — шумы безвременья.
Гул эпохи.
Он «вёл репортаж» не о съездах победителей и полётах в космос, а о том, что у всех на виду, на что никто не обращает внимания, что «неинтересно», потому что разумеется само собой. О распорядке рабочего дня, о хозяйственных заботах, о походах в магазин, о стоянии в очередях, о препирательствах с соседями, разборках с домашними, дружеских посиделках, пьяных загулах, любовных похождениях — о пустом.
О главном.
Он попытался в своих книгах представить советскую жизнь такой, какой она есть на самом деле. Без глянца. Без ретуши. Без купюр.
Его герои много и свободно говорят об актуальной внутренней политике СССР, критикуют поведение действующих руководителей партии и правительства, иронизируют, рассказывают о них анекдоты, сочувственно обсуждают проблемы диссидентства, с жадностью читают самиздат, старательно слушают иностранные радиостанции, заинтересованно дискутируют об индивидуальном терроре, в частности, о покушении полковника Ильина на Брежнева и взрывах в московском метро. Для официальной советской литературы это была «мёртвая зона».
Не меньше внимания уделяют герои Зиновьева экономическим вопросам, малым и недостаточным зарплатам, плохому качеству товаров и услуг, дефициту продуктов, теневому бизнесу, блату. И это предмет постоянного интереса не только представителей люмпенизированной части населения, но и вполне благополучных граждан. Это — главная забота для всех. А для героев советской литературы всё это — досадные мелочи. Они о них говорят редко, ещё реже о них думают. Их это мало заботит, а те, кто на этом сосредоточен, — достойны осуждения, если вообще достойны внимания. Им нет места в искусстве социалистического реализма. Они в нём — изгои.
Проблемы социального неравенства при социализме для советской литературы, для советского искусства в принципе не существует. Это самая главная тайна советской идеологии, упрятанная, как игла жизни Кощея Бессмертного, в тридцать три укрытия. Покушение на неё равносильно государственному преступлению. Советские художники об этом знают отлично. Они не просто обходят эту проблему стороной. В советском искусстве существует определённое клише в изображении руководителей любых рангов. Всячески подчёркивается их демократизм, почти героическая жертвенность на производстве (особенно в ситуациях аврала или аварий), пренебрежение здоровьем и отдыхом, бытовая и (часто) семейная неустроенность. О том, что любой мало-мальски значимый начальник обладает набором привилегий и чем выше пост, тем масштаб этих привилегий растёт в геометрической прогрессии, об этом ни полслова. Советский руководитель в изображении советского искусства обладает одной привилегией — быть всегда на передовой, подавая пример самоотверженности и верности коммунистическим идеалам. Конечно, встречаются и прохиндеи, использующие в корыстных целях служебное положение, но они представляют собой исключение и в итоге несут если не юридическое, то эстетическое наказание. Для Зиновьева тема социального неравенства — одна из центральных. Он говорит о ней, показывает эту сторону советского миропорядка с неуклонной настойчивостью. Все его герои, кроме отдельных отщепенцев, ведут борьбу против социальной справедливости — за возможность занять на социальной лестнице наиболее высокую ступень. И для этого все средства хороши.
Зиновьев подробно и внимательно описывает отношения, которые возникают между человеком и коллективом. На производстве, во время собраний, в быту, на отдыхе. Его герои включены в коллектив, являются частью коллектива, действуют в нём и через него, испытывают его давление и помощь, находят поддержку, подвергаются репрессиям. Для советской литературы трудовой коллектив — априорное благо. Не просто сила, а сила добра и света. Он всегда прав и неоспорим. Зиновьев отвергает этот пропагандистский миф и сосредоточивается на сложной и неоднозначной роли коллектива в структуре советского общества.
Герои Зиновьева находятся в самых разнообразных отношениях с КГБ. Кто-то является объектом преследования, кто-то сотрудничает с карательными органами официально, кто-то — на добровольной основе, кто-то использует ситуацию в корыстных целях. В романах Зиновьева слежка и доносительство представлены в качестве нормальной социальной практики советских людей. В официальной советской литературе офицеры КГБ и их осведомители могли быть героями только шпионских романов. Роль КГБ в повседневной жизни советского общества была для писателей табуирована.
Одной из базовых тем Зиновьева является пьянство как социальная норма советского образа жизни. Все его герои пьют, вне зависимости от воспитания, образования, занимаемой должности, социального статуса, национальности и пола. В официальной советской литературе, пьянство — объект сатиры. Пьяницы представляют собой отдельные индивидуальные проявления асоциального поведения. Они — исключения и «пережиток» прошлого. Лозунг советской литературы: «Пьянству — бой!». Сочувствия — ноль. Однозначное презрение и насмешка. О пьянстве как социальном феномене, порождённом общественной системой, речи быть не могло. Зиновьев всматривается в эту проблему пристально.
Ханжески отворачивалась советская литература и от сюжетов сексуального содержания. «В СССР секса нет!» — эта фраза, прозвучавшая на заре эпохи гласности, адекватно соответствовала той картине мира, которая существовала в пространстве советской пропаганды. О любви писались километры стихов и прозы, но до секса у советских литературных героев дело не доходило. Даже среди гетеросексуальных пар! А слово «гомосексуализм» советские писатели даже не подозревали с какого конца писать и какими буквами. Об этом разве что в Медицинской энциклопедии можно было прочесть. И как о явлении буржуазной культуры. Но если и случалось вдруг каким-либо неведомым для советского искусства образом соитие влюблённых, то оно было именно случаем и событием — и для героев, и для автора, и для читателей. Но, вообще-то, предел сексуальных отношений в советском искусстве — поцелуй. Откуда только дети брались? Из капусты, должно быть. Герои Зиновьева вступают в регулярные половые связи, обсуждают возможности и условия занятия сексом, интересуются сексуальными техниками. Для них это так же естественно, как пьянство и доносительство. И гомосексуалисты между ними встречаются.
