На том замечательном портрете семьи Зиновьевых с обложки сборника «Без иллюзий» его фигура выдвинута немного вперёд, на один шаг. Он — ведущий, увлекающий. И это бесспорно было так. По Жизни семья следовала за ним, но в жизни не символической, а ежедневной и ежетрудной, главным двигателем была Ольга — некрасовская женщина: княгиня Трубецкая и Дарья в одной судьбе, жена декабриста и жена труженика. Вся забота о выживании семьи в чужой стране, в неведомом мире легла на неё.

В отношения с официальными учреждениями и лицами вступала она.

Его деловым секретарём была она.

Его литературным помощником оставалась она.

Квартирным вопросом занималась она.

Обустраивала дом она.

Покупала всем необходимые вещи она.

Устраивала Полину в школу и следила за её учёбой она.

Водила машину она.

Принимала и обхаживала гостей она.

Готовила, стирала, убирала — как все женщины мира. (Посуду, справедливости ради стоит заметить, часто мыл он. И картошку чистил!)

Она — Frau Zinoviev, Оля, мама.

«Мама всё время должна была брать на себя ответственность, — рассказывает Полина. — Она была у нас флагманским кораблём. Она должна была нас обоих с папой тянуть. Потому что папа и не мог, и не хотел заниматься будничными делами. Мама должна была тогда принимать очень много решений. Она была мама, и мы были у неё двое детей. И папа, надо сказать, всегда с какой-то священной верой шёл за мамой. Он всегда верил в то, что она правильно делает».

Он гордился ею. Писал в Москву: «О нашей жизни. Живём пока… тьфу, тьфу… хорошо. О бытовых условиях говорить не стоит, это очевидно. Много работаем. Особенно Оля. Помимо дома и Полинки, она ещё выполняет секретарскую работу. А это — десятки писем, телефонных разговоров и приёмов ежедневно. Она молодец, она в любой ситуации ведёт себя адекватно ей. Так, в Мадриде мы были в гостях у одного маркиза (у Председателя Государственного Совета). Так его домочадцы не поверили, что она не из аристократической семьи. Насчёт того, что я из крестьян, у них сомнений не возникло»^[506].

Она вдохновляла.

Утешала.

Любила.

Спасала. Как-то раз, в самом конце ноября 1978-го, он после лекции в университете зашёл в книжный магазин Hugendubel на Мариенплац. Посмотрел новинки, перекинулся словом с владельцем. Всё, как обычно. А по дороге домой вдруг резко занемог. Пришёл, говорит Ольге: «Мне что-то плохо». Чтобы Зиновьев сказал, что ему плохо! Он все болезни свои избалевал сам, по правилам «зиновьйоги». Она встревожилась.

«Я трогаю его лоб — у него высоченная температура. И это как раз накануне вылета в Брюссель на конгресс. Он странно выглядел и вёл себя непривычно — отчуждённо как-то. Попросил: „Дай мне аспирина, пожалуйста“. Что меня удержало тогда, не знаю. Наверное, обострённая женская интуиция, усилившаяся в эмиграции. Я воспринимала все знаки в отношении его, все волны, которые не уловишь никаким прибором. Я не дала ему аспирина. Говорю: „Давай я тебя буду лучше чаем отпаивать. Попьёшь чаю — температура спадёт“. И вызываю скорую помощь из университетской клиники.

Между тем у него начинаются судороги. „Скорая“ приехала очень быстро. Смотрят на Зиновьева, переглядываются, ищут что-то на теле. Как потом выяснилось, они искали следы укола. Тогда на слуху была эта история с зонтиком, которым убили болгарского диссидента Георгия Маркова. Врачи спрашивают: „Вы были в каком-нибудь людном месте?“ — „Я был в книжном магазине“. „Вы ничего не заметили вокруг?“ — „Рядом был какой-то человек, какой-то странный запах, и всё“. Оказывается, ему респираторно впрыснули какую-то дрянь из баллончика.

Его срочно повезли в университетскую больницу, сделали промывание, регулярно брали анализы и отправляли их в лабораторию токсикологии и вирусологии в Лондон. Когда пришли результаты, меня вызвали на беседу с прибывшими представителями власти и полицейскими. И в их присутствии огласили результаты анализов. Оказалось, что моего мужа отравили биологическим оружием. Им владели на тот момент только две страны — США и СССР.

Врачи университетской клиники сказали мне: „Знаете, Вы спасли своего мужа. Если бы Вы дали ему аспириновую таблетку — он бы умер“. Оказывается, аспирин усиливает действие этого яда. Представители власти попросили нас не делать никаких заявлений для прессы, чтобы не накалять сложную и без того международную обстановку и обострённые отношения между Западом и Кремлём»^[507].

Спустя много лет Зиновьев подарит Полине на день рождения шарж: взрослая Полина-мама ведёт за руки двоих деток — Гришу и Лидочку. Как на той давней обложке. Она, как и тогда, в центре. Только теперь она выше всех. Эти трое бодро идут навстречу зрителю. С обратной стороны листа, сливаясь на просвет, тот же контур, такая же троица, только со спины. В центре — Полина — связующее звено — за её руки держатся два пожилых человека. Мужчина и женщина. «Остров Зиновьев».

Без иллюзий.

В эмиграции Зиновьев провёл двадцать один год.

Двадцать один год непрерывного литературного труда.

Двадцать один год упрямой просветительской деятельности.

Двадцать один год духовного подвижничества.

Двадцать один год борьбы.

Двадцать один год строительства интеллектуального Ковчега во имя спасения Человеческого Разума.

С августа 1978-го по июль 1999-го.

В эти годы он вынужденно отошёл от систематической работы в области логики. Сказалось отсутствие профессиональной среды, подобной той, что была в Институте философии. Преподавание в Мюнхенском университете никоим образом не могло компенсировать эту потерю. Ему выделили спецкурс по логике в Институте философии и научной теории, которым руководил профессор Вольфганг Штигмюллер. Нагрузка была невелика. По сути, всерьёз к нему как к лектору не отнеслись. Группа слушателей не была постоянной, состав её всё время менялся. Расписание вопреки хвалёной немецкой пунктуальности также систематически перекраивалось, и об изменениях в нём не всегда спешили сообщить лектору и его студентам. Должно быть, большинством новых коллег его присутствие в стенах университета рассматривалось исключительно как политическое обстоятельство. Мало кто был заинтересован в научном общении. К тому же оригинальные логические идеи Зиновьева требовали специальных интеллектуальных усилий и временных затрат, пойти на которые готовы были далеко не все. Похоже, что здесь он оказался в ещё большем творческом одиночестве, чем в стенах «жёлтого дома». Это была подлинная драма, которая спустя два года привела его к решению более не продлевать профессорский контракт и уйти «в свободное плавание».

Профессиональный логик стал профессиональным писателем. Он никогда не думал, что литература окажется одним из главных источников существования его и его семьи. Что он будет писать по необходимости зарабатывать на жизнь. Что логику придётся практически оставить и сосредоточиться на беллетристике и публицистике. Как бы он возмутился одним таким предположением в пору, когда штурмом брал «Зияющие высоты»! Сколь гневным был бы его протест! В эмиграции всё перевернулось с ног на голову.

Счастьем было то, что издатель оказался единомышленником. Он принимал всё, что предлагал ему его автор, — художественную прозу, поэзию, публицистику. Он доверял ему. Он в него верил. Никогда ничего не навязывал. И не отказывал. Он проявлял искреннюю заинтересованность в том, чтобы талант Зиновьева нашёл возможность своего адекватного проявления. Его советы были деликатны и не касались содержания или поэтики. Зиновьев принимал их во внимание, сохраняя за собой право поступать так, как велит ему его искусство. Их творческий союз имел очевидный успех. Каждая новая книга Зиновьева находила читательский отклик, становилась хитом продаж и приносила доход. В один момент Дмитриевич даже предложил коммерческое партнёрство, но чуждый предпринимательской деятельности Зиновьев предпочёл сохранить сложившиеся отношения. При всей вынужденности писательства литературное творчество оставалось для него служением Истине. Продавая рукопись, он не продавал вдохновение.