Ольга и Полина языка не знали вовсе. Им пришлось осваивать всё с нуля. Они, впрочем, проявили исключительное старание и спустя некоторое время достаточно свободно говорили по-немецки. Полина училась в немецкой школе, что тоже способствовало быстрой языковой адаптации. Через полгода её даже перевели в следующий класс. Ольга досрочно окончила водительские курсы и получила права.
Ещё в Москве, во время вынужденной безработицы, он под руководством Д. Ханова, навещавшего его в ту злополучную пору практически каждый день, прошёл первичный курс английского языка. Ханов окончил английский факультет Института иностранных языков и оказался не только верным другом, но и неплохим тьютором. В Мюнхене они наняли специального педагога, который в течение двух недель интенсивно занимался с ним английским и вывел его на уровень удовлетворительного владения языком, достаточный, чтобы свободно изъясняться. Он постоянно читал английские книги, слушал радио. Когда он оказался в Лондоне, то не побоялся давать интервью на языке, хотя и понимал ограниченность своих возможностей. Интервьюеры были приятно удивлены. Английский стал его главным языком общения и в Германии (не говоря о других странах).
Подводя итоги первого года эмиграции, Зиновьев в интервью на «Радио Свобода» оценивал их так: «Этот год для нас был годом тяжкого труда. Не надо лицемерить; привыкать к новому строю жизни и осваивать чужие языки — это труд каторжный. Но мы все работали с радостью и результатами года удовлетворены вполне. Мы и отдыхать сумели отлично. За этот год мы в музеях и на концертах побывали больше, чем за десять лет в Москве»[504].
Им помогало то, что они — все трое — держались друг за друга. Старались по возможности быть вместе. Не случайно на обложке сборника «Без иллюзий», в который вошли его публицистические статьи и выступления 1978–1979 годов, помещён силуэт трёх фигур, идущих по улице, взявшись за руки. Слева — мужчина с портфелем. Справа — женщина в мини-юбке, с сумочкой в руке. Между ними — связующее звено — девочка с косичками. Портретное сходство угадывается сразу. Каждого в отдельности и всей группы в целом. Не ошибёшься. Есть в этой композиции что-то тревожное и трогательное одновременно. Отец — одновременно Моисей и Буратино. Он ведёт за собой своё племя, спасая от гнева злого Карабаса-Барабаса. Им страшно и весело. Они серьёзны и ничего не боятся. Они — рядом. Они идут вдаль, вверх, спиной к зрителю. Беженцы. Первопроходцы. Три белых силуэта на чёрном фоне. Постигая тьму неизвестности. Рассеивая мрак иллюзий. Композиция зеркально отражает известный сюжет Брейгеля Старшего «Слепые». Они — зрячие. Их единство придавало им сил и решимости. В единстве обретали они уверенность и покой.
Их дом находился на краю Английского парка, который пересекает Мюнхен как гигантские зелёные лёгкие. Они почти ежедневно ходили в него гулять. «Этот парк для нас троих, — вспоминает Полина Александровна, — стал каким-то спасением. Как искусственные лёгкие, что ли. Мы все втроём первое время очень много там гуляли. От дома идти три минуты. Нужно было спуститься в прогалину, по ступенькам. Мы гуляли часами, часами, часами. Особенно в первые месяцы. Сентябрь, октябрь, ноябрь. Мы гуляли, гуляли, гуляли. Мы дышали и как будто собирали вместе силу для жизни. Этот Английский парк нас спасал. И в последующие годы тоже. Мы втроём собирались, как боец собирается перед боем, напрягая все свои мышцы. Мы ведь с родителями оказались на Западе в равных условиях. Они вернулись как бы к начальному возрасту. Вся прежняя жизнь обнулилась. Нужно было научиться снова ходить, говорить. Мы все втроём должны были учиться, как дети. И мы вместе падали, мы помогали друг другу. И всё втроём. То, что мы были так сплочены, особенно в первые годы, было невероятно важно. Жизненно необходимо. Жили, как на острове. Про нас говорили „Остров Зиновьев“. Не то, что мы отделялись от других. Мы спасались. Мы вместе открывали мир. Мы вместе открывали Олимпийский центр, очень красивый и современный. Мы вместе открывали театры, кино. Мы каждое воскресенье в течение полугода ходили на утренний сеанс в кино на фильм „Дон Джованни“ — фильм Лози. Опера Моцарта, три с половиной часа. Этот фильм придавал нам сил. Мы смотрели его раз тридцать. Каждый раз находили в нём что-то новое. Вместе обсуждали наши открытия. Больше всего мы переживали в тот день, когда перевели часы то ли на зимнее, то ли на летнее время, и мы опоздали, потеряли целый час. Папа переживал, мама переживала, я переживала. В конце концов, во время моих каникул, мы вместе поехали в те места, где снимался этот фильм, в Италию — это Венеция, Верона. У папы это был любимый фильм. Мы вместе открывали музеи. В музеи мы с папой очень много ходили. В Музей техники, в Галерею, в Старую Пинакотеку. Всюду. Вместе ездили по небольшим немецким городкам рядом с Мюнхеном. Ездили в Аугсбург. В Ротенбург-об-дер-Таубер. Выезжали в Австрию, в Лейташ. Всё для нас было открытием и мы с жадностью всё познавали».
Фильм Джозефа Лози — один из шедевров мирового оперного кино. Он снят в натурных интерьерах итальянских вилл и дворцов, на лоне упоительной итальянской природы, в роскошных исторических костюмах и париках. Великая музыка Моцарта — свободная, изысканная, аристократическая и демократичная одновременно, богатая оттенками чувств и настроений, игривая, трагическая, полная жизни, любви, света — звучит в исполнении оркестра и хора Парижской оперы под управлением одного из крупнейших дирижёров мира Лорина Маазеля. В главных ролях задействованы ведущие оперные исполнители — Руджеро Раймонди (Дон Жуан), Эдда Мозер (Донна Анна), Джон Макёрди (Командор). Фильм завораживает своей эпичностью, визуальной плотностью, избытком форм и деталей. Он проникает в зрителя, погружает его в себя. Он надолго запечатлевается в сознании, в сердце, в душе. Продолжает жить. Побуждает жить. Это было радостным чудом, что они нашли его. Нашли этот кинотеатр. Нашли этот сеанс. Чудо (и наверное, разгадка секрета их страстной привязанности к фильму) ещё и в том, что Руджеро Раймонди в образе Дон Жуана невероятно похож на Зиновьева.
Они вместе счастливо слетали на две недели на Канарские острова. «Там у нас были невероятно смешные ситуации, — делилась впечатлениями Ольга в письме Фединой. — Вы ведь знаете, что западный обыватель свихнулся на терроризме, везде висят плакаты, призывы и т. д. Ну вот, выходим мы как-то из гостиницы, видим — стенд, а на нём физиономии в чёрно-белых красках, не могу сказать, что красавцы. А. А. посмотрел и говорит, опять террористы, что ли? Подойдя поближе, узнали, что это депутаты в кандидаты или кандидаты в депутаты (не всё ли равно?). Мы хохотали так, что портье выскочил и переполошился, не случилось ли с господами чего-нибудь? Около нашего отеля был огромный бассейн, так вот утром как-то Полина обратила внимание, что-то „пылесосят“, т. е. действительно какой-то хитрющей конструкции пылесос, который чистит дно бассейна. Вообще, в смысле чистоты было всё необычайно приятно. Разумеется, каждый день чистое постельное бельё, чистые полотенца по 4 штуки на брата, всё вылизано, приветливо и улыбчиво, в особенности, когда определяли, что мы не немцы (которые, по высказыванию аборигенов, оккупировали Канарские острова). Там мы говорили конечно же по-английски. Так вот, вернёмся к воде и чистоте. С водой там проблемы (но не для отдыхающих — платится ведь валюта!). Представитель Reise-Büro, где мы всё организовывали и оплачивали, сказал нам, что испанцы шутят: „дешевле ножиками с детей — а семьи большие, нередко 9–10 детей — соскребать грязь, чем купать в воде“. Но во всех хорошего уровня гостиницах — бассейн, а то и два, как было у нас. И что удивительно уж вовсе, так это организованный совсем недавно Los-Palmitas Park — рай для кактусов и попугаев, расположенный в середине острова, в горах. Когда попадаешь в этот парк, то 100 % ощущение оазиса — везде журчит вода, пламенеют, желтеют, лиловеют и белеют грандиозных, нечеловеческих размеров (в смысле, выше высокого человека) кактусы — всех „существующих марок“, как сказала Полинка. И что уж совсем потрясло растерявшихся и подавленных ибанцев, так это туалеты — непозволительная, непростительная чистота, свежесть, обилие воды, хлопчатобумажных полотенец (специальные автоматы во всём цивилизованном мире) и разных мыл. Перед такой красотой хочется замереть по стойке „смирно“ и снять шляпу, как пишет классик. Вода подаётся в горы, на каждую гору по белым трубам, лежащим на поверхности — как кровеносные сосуды, опоясывающие тело. По вечерам в гостинице организовывали всякие party — то дегустация испанских вин, то показы мод, то просто show, а два раза мы видели настоящее „фламенко“»[505].
