С претензией на научность марксизм существует и теперь. Он декларирует себя в качестве науки, причём в качестве высшей науки, самой научной науки. Специалисты по марксизму готовятся в университетах внешне так же, как специалисты для физики, химии, биологии, математики… Часто они готовятся вместе со специалистами для науки, в их среде, так что их различие обнаруживается лишь впоследствии, когда они начинают играть различные роли (когда, например, один физик начинает делать исследования в области микрофизики, а другой пишет книги о значении высказываний Ленина и Энгельса для развития физики; когда один математик доказывает теоремы, а другой занимается демагогией насчёт гениальных идей классиков марксизма в математике и рассматривает пару плюс и минус по аналогии с парой буржуазии и пролетариата). Специалисты по марксизму получают учёные степени и звания, избираются в академии наук и т. д. И надо признать, что кое-что в рамках марксизма делается такое, что похоже на науку и что можно рассматривать с научной точки зрения. Однако в главном и целом марксизм (по крайней мере, в Советском Союзе) давно утратил признаки науки и превратился в идеологию в самом строгом смысле этого слова. Может быть, он являет теперь самый классический образец идеологии. Такова ирония истории. Марксисты до сих пор настаивают на том, что благодаря марксизму философия впервые стала наукой. Фактическое же положение прямо противоположно этому: именно с марксизмом и в марксизме философия впервые в истории утратила качества науки и стала ядром и составной частью идеологии. Когда казалось, что философия достигла максимума научности, она на самом деле отдалилась от науки на максимально далёкое расстояние»^[498].

Он учил. Он наставлял. Он проповедовал.

Со страстью и огнём в глазах. Газетные фотографии запечатлели неукротимую пластику его жестов, подвижную смену поз. Его руки летают точно у дирижёра. Распахиваются, взмывают вверх, соединяются. Он то весь подаётся вперёд, к аудитории, как стрела, летящая в цель, то откидывается назад, точно желая одним взглядом охватить зал. Он напорист, увлечён, задирист. Как в весёлые годы «станковизма».

Но учителю приходилось учиться и самому. Порой самым простейшим вещам.

Хотя он, пробыв за границей чуть больше месяца, и сказал в интервью парижскому журналу «Les nouvelles littéraires» (28 сентября 1978 года) в ответ на вопрос: «Каким вы представляли себе Запад до того, как выехали за границу?» — с некоторым вызовом: «Я представлял его себе именно таким, каким Запад оказался на самом деле»^[499], всё же приходилось признать, что представления его были достаточно абстрактны и не очень годились в практическом обиходе.

«Запад таков, как я и ожидал, — скажет он и год спустя, но добавит: — И вместе с тем тут всё ново и неожиданно, поскольку сталкиваешься с западным образом жизни непосредственно»^[500].

Удивительное было на каждом шагу.

Буквально в первую же их прогулку по городу они, не пройдя и ста метров по улице, замерли, наблюдая за работой дорожных рабочих, ремонтировавших какой-то дефект на проезжей части. Те точно совершали сакральное действие. Чуть ли не в белых халатах, как им показалось. Трезвые, расторопные, ловкие. Какой-то особой, почти бесшумной пилой с хирургической аккуратностью выпилили испорченный кусок. Подмели вокруг. Собрали осколки и пыль в контейнер. Тут же из каких-то смесей изготовили нужное количество нового асфальта. Залили, разровняли, зачистили. Поставили предупреждающий знак и ушли. На всё про всё им потребовалось каких-то полчаса. Никто за ними не надзирал, не давал указаний. Дорогу на время работы никто не перекрывал. Машины проезжали рядом на обычной скорости. Они тут же живо представили, как бы ремонтировали дорогу советские работяги: в грязных робах и сапогах, человек пять-шесть во главе с бригадиром, полутрезвые, с лопатами, с тарахтящим на всю округу компрессором, разворотили бы полдороги и, миролюбиво матерясь, разбрасывая повсюду окурки, ушли. На обед? Спать? В небытие? Может быть, на другой день (или через неделю, через месяц) пришла бы другая бригада и закатала бы новый асфальт. А может быть, и никто бы уже никогда не пришёл… А самое главное, что ради той трещины, над которой колдовали немецкие ремонтники, в СССР никто бы и пальцем не пошевелил! Конечно, об аккуратности и трудовой дисциплине немцев они знали и в Москве, да и бывавшие за границей знакомые не раз описывали подобные «чудеса», но увидеть это своими глазами всё равно было невероятно.

Он с юмором вспоминал, как в те же дни они должны были поехать куда-то на трамвае, вышли на остановку и стали ждать. Трамвай подъехал, но двери не открылись. Трамвай ушёл, они остались стоять. Та же «история» повторилась, когда подошёл следующий состав. И в третий раз. Пошли пешком. А надо было всего-то нажать кнопку рядом с дверью. Остановка их была малолюдная, на ней никто не выходил, кроме них никто не садился, они же, по советской привычке, ждали, когда водитель откроет дверь, а дверь открывалась «по требованию».

И таких «кнопок» вокруг было несчётное количество! Как, например, оплатить проезд в общественном транспорте? Сколько дать чаевых? В какую урну мусор выбросить? У каждого нужника свой норов — не просто: дёрни за верёвочку!

Поесть «по-человечески» невозможно. Зайдёшь в ресторан, тебе подают меню с сотнями названий, которых ранее слыхом не слыхал! Однажды, проголодавшись, решил съесть что-либо поосновательнее. Выбрал что подороже, разумеется. И получил за бешеные деньги какую-то несъедобную муть размером с ноготь. При этом официант уверял, что в этот раз у них очень удачно эта муть получилась. В другой раз, напротив, захотел слегка перекусить. Заказал, по советской привычке, дешёвое блюдо. Опять двадцать пять! Принесли всякой всячины на трёх советских солдат.

Иногда это смешило, иногда раздражало, порой было просто обидно: «Однажды я увидел в витрине магазина рубашку, которая мне очень понравилась. Я тут же купил её, заплатив 150 марок. Пройдя метров двести, я увидел в витрине другого магазина точно такую же рубашку, но стоила эта рубашка уже 70 марок. Я приуныл. А на другой день я увидел такую же рубашку на одном моём знакомом. Он сказал, что купил её на распродаже за 15 марок. После этого я эту рубашку не мог носить — она вызывала у меня весьма неприятные чувства»^[501].

Оказалось, что на самом деле «автомобиль не роскошь, а средство передвижения». Без шуток.

Что уж говорить о вещах более существенных — финансах, налогах, страховках, кредитах, социальных льготах. Их предыдущий жизненный опыт никуда не годился. Они постоянно натыкались на невидимые им стены законов, правил, обычаев. «Ведь главная проблема, когда я оказался на Западе, заключалась не в том, чтобы много заработать денег, — рассказывал он годы спустя. — Заработать-то можно было. Но главное было в том, чтобы этот доход оправдать. <…> Я был потрясён, лично столкнувшись с этим после того, как меня выслали из СССР и я оказался в ФРГ. Я не был диссидентом в классическом смысле этого понятия, у меня не было контактов с западными спецслужбами. Я был одиночкой. И вот буквально через несколько дней после того, как меня поздравили с прибытием в „свободный мир“, меня нашли финансовые органы Германии. С тех пор за все свои заработки я должен был отчитываться сполна. Я сразу же должен был нанять советника по налогам, и так далее»^[502].

И, конечно, главной стеной, вполне осязаемой и очевидной, был язык.

Он неплохо владел профессиональной лексикой, как немецкой, так и английской, к тому же в логике можно было внятно и доступно изъясняться с помощью специальной символики. Он мог сносно общаться на разные научные темы, но с разговорной речью были проблемы, в бытовых ситуациях постоянно возникали трудности. А уж бюрократический язык просто повергал в ступор: «Однажды я получил толстый пакет с официальными бумагами. Начал читать — ничего не понимаю. Вооружился словарями — не помогает. Оказывается, помимо литературного языка здесь существует служебный, который сами местные жители понимают с трудом или совсем не понимают, — им это можно, ибо они практически приучены делать всё правильно и без чтения бумаг. Обратился я к знакомым из местных жителей и с их помощью понял одно: мне нужно за что-то уплатить некоторую сумму денег. Уплатил. И написал им, что я лучше буду платить вдвойне, только чтобы они не присылали таких длинных бумаг. После этого я стал каждую неделю получать пакеты бумаг, утолщающиеся с каждым разом. Читать я их не читаю. Складываю в мешок (выбрасывать боюсь, вдруг понадобятся!). И действую по советскому принципу: если Им что-то от меня нужно, сами придут. А вообще — авось обойдётся!»^[503]