Он видел, что научного подхода к пониманию советского мира на Западе фактически нет. Бесчисленные советологи, претендующие на его изучение, в массе своей представляют типичных бойцов идеологического фронта, рекрутированных капиталистическим обществом для самозащиты в условиях неуклонно возрастающей цивилизационной конкуренции коммунизма, воплощённого в жизнь усилиями советских людей. Это тот же агитпроп со всеми его достижениями и недостатками, которой не ставит перед собой цели постичь противника, но скорее напротив, ещё более исказить его облик, чтобы легче было с ним бороться — развенчивать мифы гораздо проще, чем опровергать реальные факты. Западные специалисты зачарованы советской идеологией в неменьшей степени, чем сами её носители, только с обратным знаком восприятия. Они сражаются с ней, как Дон Кихот с ветряками, отважно и неутомимо, оставаясь при этом слепы в отношении реальной действительности. Не спасают положение и политические эмигранты из СССР, для которых страна, которую они покинули, есть безоговорочный, необсуждаемый враг, достойный лишь тотального отрицания. Вплоть до уничтожения. Желания разобраться в сущности советской системы у них ещё меньше, чем у советологов. Их дело — позор. Их метод — обличение. Наука тут и не ночевала.

С первых же своих выступлений на Западе Зиновьев начал последовательно излагать свою концепцию социальной структуры советского общества, обосновывая необходимость профессионального, безоценочного подхода к её изучению. «Подлинный социализм построен в Советском Союзе или неправильный, подлинный коммунизм или нет, достроенный или недостроенный, коммунизм или социализм марксовский или ленинский, ленинский или сталинский — всё это спор о словах»^[492], — считал он. Слова могут быть любыми. Сами по себе, без точного определения их содержания, они ничего не значат. Но чтобы наполнить их содержанием, нужно проделать специальную интеллектуальную работу. И, в частности, «исходить не из мечтаний прекраснодушных людей столетней давности, не из обещаний демагогов, не из партийных программ, не из заклинаний пророков, а надо исходить из реальности, которую мы имеем»^[493].

Нужно знать факты, собирать факты, систематизировать и интерпретировать их, не полагаясь на голую констатацию. «Одних фактов мало, — утверждал он. — Факты нужно определённым образом понять. И существует определённая техника понимания фактов. Всё-таки мы живём в конце XX века, века науки. И просто глупо не использовать разработанные наукой средства понимания происходящего. В наше время заклинаниями и призывами не отделаешься. Нужно серьёзное, кропотливое исследование реальности»^[494].

Он сразу обратил на себя внимание совершенно ни на кого не похожей позицией, основанной не на критике существующего в СССР строя, а на его объяснении. Шокирующим для многих было то, что он его не отвергал, а принимал. Видел в нём объективную данность, достойную непредвзятого рассмотрения и анализа. Не только признавал само его существование, но и показывал социальную обоснованность его возникновения, развития, перспектив. «Тот общественный строй, который имеет место в Советском Союзе, сложился вполне естественно, в полном соответствии с социальными законами, — настаивал он, повторяя этот тезис из раза в раз. — Это не есть нечто вымученное или выдуманное злыми и глупыми людьми. Если бы дело обстояло так, что это продукт насилия какой-то кучки людей, продукт обмана, это было бы хорошо. Но, увы, это не так. Когда я говорю, что это — естественное состояние, это не значит, что я считаю это состояние хорошим. Лично мне оно не нравится. Но оно естественно в том смысле, в каком естественной является вода в качестве среды существования рыб или пустыня для змей»^[495].

Иной, ненаучный взгляд ему был в принципе чужд. Идеологический пафос очернительства, присущий большинству советских диссидентов, в его выступлениях, несмотря на резкость иных оценок, напрочь отсутствовал. Он мог ругать сложившийся в СССР образ жизни самыми обидными словами, но требовал ответственности в разговоре о явлении, имевшем планетарный масштаб и влиявшем на судьбу всего человечества. Он предлагал отнестись к нему со всей серьёзностью. Без страха, без брезгливости, без презрения. Непредвзято.

Без иллюзий.

Он выступил апологетом научности. Его публицистика носит научный характер. Он не только проговаривает какие-то постулаты, даёт оценки и комментарии, он всё время разъясняет свои принципы и подходы к анализу событий. «Говорят: чтобы понять коммунистическое общество, надо выяснить, как оно формировалось исторически, рассмотреть историю его становления, — пишет он. — Но существует тривиальный методологический принцип: если мы не знаем, что появилось, то бессмысленно выяснять, как оно появилось. Надо знать, что именно появилось. И лишь после этого и на основе этого выяснять, как же оно появлялось. Без этого всякий исторический подход лишён смысла»^[496].

Своей задачей он видит внедрение своей методологии в сознание западных интеллектуалов (и не только). Он хочет обучить ей своих слушателей и читателей. Его выступления, его интервью — это интеллектуальные интервенции, направленные на воспитание научной мысли аудитории. «Есть, — повторяет он неустанно, — определённая научная техника понимания таких сложных явлений, как многомиллионные общества. В частности, чтобы понять общество такого типа, как советское, надо начать с выделения элементарной клеточки этого общества и исследования её. Клеточка общества — самая малая его часть, обладающая наиболее существенными чертами целого, можно сказать — общество в миниатюре. Возьмите любой институт, фабрику, завод, совхоз, магазин, школу, больницу и т. п., и вы там обнаружите всё то, что определяет картину общества в целом»^[497].

Он придаёт педагогическому аспекту своей публицистической деятельности принципиальное значение. Он всё время обращает разговор в импровизированную лекцию по социологии. Для него важно научить людей думать самостоятельно, дать им инструмент познания. Журналисты, студенты, читатели просили его высказать свою точку зрения на тот или иной факт, событие, проблему, хотели выслушать его мнение. Он с готовностью это делал, но в обмен предлагал задуматься самим и помогал освоить методику мышления. Он был в своей публицистике не политиком, но учителем, настойчивым и терпеливым. Эта его готовность и даже стремление поделиться не только результатами своего труда, но и своими интеллектуальными технологиями вызывала симпатию и отклик.

Для западных людей, приученных к сохранению тайн мастерства, его советская установка на передачу личного опыта в распоряжение всех была совершенной новостью. К такому поведению тут не привыкли. И были благодарны. В особенности — массовый читатель (а у него он был именно массовый, учитывая тиражи газет, в которых он публиковался, и общее количество публикаций). «Профессионалы» слушали его с осторожностью. С настороженностью. Но «профессионалы» его мало интересовали. Их признание он ценил, но не делал из него фетиша.

Притягательным в его учительстве было то, что в нём отсутствовало какое-либо занудство. Напротив, он всегда выступал горячо, остро, нетривиально, провоцируя и поощряя мысль. Часто эпатируя и всегда — открывая глаза, проясняя картину, расставляя точки над i. Неся знание и просвещение.

«Обратимся теперь к марксизму. Исторически он возникал как претензия на научное понимание всего на свете. Известно, что Маркс даже математикой занимался. Хотя он так и не сумел разобраться в вопросах, теперь понятных даже бестолковым школьникам, соответствующие мудрые указания потомкам он всё же оставил. Про Энгельса и говорить не приходится. Тот охватил все формы движения материи от механического перемещения до мышления. Объяснил возникновение семьи, частной собственности, государства. И наговорил во всём столько всякой ерунды, что теперь все академии наук мира надо бы было бросить на исправление его ошибок и нелепостей. У Ленина тоже: что ни слово, то вклад в науку. Он и логику ухитрился развить, не имея ни малейшего представления о современном ему состоянии логики, познакомившись с ней по гимназическому учебнику и из бредовых идей Гегеля.