В некотором смысле это волнующие минуты — быть в двух шагах от трёх крупнейших представителей самой-самой научной, самой-самой передовой философии. Ходят, поглядывают по сторонам, думают. Поди всё о том же: о раскрепощении мирового пролетариата…»[481]
Появление Зиновьева на конгрессе для советской делегации было сравнимо с картиной Максимова «Приход колдуна на крестьянскую свадьбу». Испортил такой праздник! Когда он вошёл в автобус, который вёз участников конгресса от отеля к месту его проведения, советские философы демонстративно покинули салон. Не менее драматичными были и встречи с коллегами из стран социалистической демократии, также старавшимися обходить его стороной или не замечать вовсе, их раздирали противоположные чувства — страх и скрытое сочувствие опальному мыслителю.
«Можно без преувеличения сказать, — писал Сорокин, — что присутствие А. Зиновьева на конгрессе было для представителей социалистических стран событием номер один. На их глазах разыгрался очередной акт драмы, начавшейся в России после захвата власти большевиками и с новой силой возобновившейся в последнее десятилетие: драмы разделения страны на два лагеря, раздвоения её культуры, её науки, всей её духовной и интеллектуальной жизни. Некоторая „новизна“ происходящего заключалась лишь в том, что если раздвоение это в последнее время ярче всего проявилось в области балета, музыки, живописи, скульптуры, литературы (и шахмат!), то теперь оно коснулось и философии»[482].
Пресса, напротив, продолжала атаковать его со всех сторон. Многие отчёты о конгрессе вышли с фотографиями Зиновьева. Он не скупился в оценках происходящего, высказываясь резко и бескомпромиссно: «Я приехал на конгресс в Дюссельдорфе только для того, чтобы отблагодарить людей, вступившихся за меня, но должен признаться, что, став свидетелем всего там происходившего, я пришёл в ужас. В Дюссельдорф прислали огромную советскую делегацию, в том числе таких людей, как Митин, Константинов, Федосеев и других видных деятелей сталинской эпохи. Более 20-ти из их числа участвовали в устроенной против меня кампании травли. И вот, несмотря на это, западные философы встретили советскую делегацию с распростёртыми объятиями, отнеслись к ним не как к врагам, а как к коллегам. А ведь, например, академик Фёдор Федосеев был одним из главных партийных надзирателей в области философии ещё в эпоху Сталина. <…> Когда я спросил участников дюссельдорфского конгресса, почему Федосеева избрали членом Международного философского института, то мне ответили, что этот выбор был сделан для того, чтобы защитить преследуемых советских философов. <…> Представьте себе, что начальника КГБ выбирают членом Международной организации защиты прав человека под тем предлогом, что этот выбор облегчит, мол, защиту гражданских свобод в СССР. У меня ощущение, что западная философия капитулирует перед советской идеологией, причём капитулирует по своей воле и даже с некоторым рвением»[483].
Упустил свой «последний шанс»!
Федина писала ему из Москвы: «Философы, вернувшись из Дюссельдорфа, полны злобы и шипят как змеи. Ждут, когда лишат Вас гражданства и в сплетнях лишили его уже Вас. Слышала голос Ал. Ал. из Дюссельдорфа. Прекрасное интервью, только голос очень уставшего человека (я имею в виду физически уставшего)»[484].
13 сентября 1978 года «Ведомости Верховного Совета СССР» (№ 37) опубликовали указ о лишении А. А. Зиновьева советского гражданства.
Что и требовалось доказать.
«В то время, когда я писал „Зияющие высоты“, — сказал он в заявлении для прессы, — я предполагал, чем это может для меня закончиться. Не потому что я рассматривал моё произведение как преступление (я его не рассматривал никогда и не рассматриваю в качестве такого), но потому что я достаточно понимал настоящую природу моего общества и его власти.
Я знал, что дело закончится либо тюрьмой, либо выдворением на Запад. Я счастлив, что была использована именно вторая возможность. Но я не вижу в том акта великодушия со стороны властей. Они просто действовали способом, который им казался наиболее выгодным для них самих. Я был уверен, что меня лишат гражданства. Но я предполагал, что они не будут слишком торопливы. В настоящих условиях это во всех смыслах самое неумное из всего, что они могли сделать. Я не предавался никогда политической деятельности. В заявлениях, с которыми я здесь выступил, не было ничего такого, чего бы я уже не сказал в СССР. Я хочу сказать, что лишить меня моего гражданства было решено заранее.
Замечание, сделанное властями по поводу моего компрометирующего поведения здесь, — только простая формальность. Неужели они думали, что я буду прославлять коммунистический образ жизни? Очевидно, что они не могли ждать ничего подобного от автора „Зияющих высот“ и „Светлого будущего“.
Я повторяю, что решение советских властей лишить меня гражданства не было неожиданностью для меня. Тем не менее я был потрясён, узнав о нём. Неужели руководители моей страны никогда не станут немного справедливее? Я подчёркиваю слова „из моей страны“.
Я — русский человек. Никто не может меня этого лишить. Россия — моя родина, что бы ни случилось. Я уверен, что имею большее право называть СССР своей страной, чем те, кто лишил меня гражданства»[485].
Они поселились в университетской квартире по адресу: Титурельштрассе, 5. Но в Мюнхене в первое время он бывал мало. Его хотели видеть в Париже, Брюсселе, Лозанне, Женеве, Базеле, Франкфурте, Гренобле, Мадриде, Лондоне, Милане, Флоренции, Нью-Йорке, Вашингтоне… Казалось, Судьба решила расплатиться с ним за всё его многолетнее сидение в Москве. Перед ним открылись границы всех стран. И никаких характеристик с работы! Никаких рекомендаций парткома и профкома! Никаких отказов!
Дмитриевич первым делом повёз его с Ольгой в Париж. Он спешил показать своего автора миру. Похвастаться. И его порадовать успехом. Подбодрить, поддержать. Познакомить с интеллектуальной элитой. Ввести в литературные круги. И, надо сказать, что в Париже Зиновьева ждали. Чуть ли не каждый день — интервью, встречи с редакторами, импровизированные «круглые столы» и «читательские конференции», комплименты и восторги со всех сторон. Он — модный писатель. Все хотят засвидетельствовать своё уважение.
28 августа Ольга отправляет Алексею Зиновьеву открытку: «Мы сейчас в Париже. Бесконечно всему удивляемся, пытаемся усвоить и понять увиденное и услышанное. Вокруг нас очень много людей. Мы о’кей. Целуем всех вас — ваши А. А., Оля и Полинька»[486].
В сентябре журнал «L’Express» публикует пространную — несколько глянцевых полос с цветными фотографиями — беседу Зиновьева и А. Безансона, авторитетного политолога, философа и публициста.
В ноябре его портрет на обложках сразу двух журналов — престижного литературного обозрения «Lire» и многотиражного таблоида «Radio TV». В каждом — многостраничные интервью литературно-публицистического содержания.
27 ноября становится известно, что Зиновьеву присуждена одна из главных осенних литературных премий Франции — «Премия Медичи», в категории лучшая иностранная книга за роман «Светлое будущее». Созданная в 1958-м Жаном Пьером Жироду «Премия Медичи» ежегодно присуждается «автору романа или рассказа, имя которого ещё не известно широкому кругу читателей, но который обладает несомненным оригинальным талантом». С 1970-го она вручается также и иностранным авторам. До Зиновьева «Премией Медичи» были отмечены Милан Кундера (1973), Хулио Кортасар (1974), Дорис Лессинг (1976). Вместе с ним национальную премию в 1978-м получил Жорж Перек за роман «Жизнь, способ употребления».
По случаю присуждения «Премии Медичи» он выступает в Обществе интеллектуалов CIEL с докладом «За что боролись, на то и напоролись», который уже через два дня появляется на страницах «Le Monde». Сама встреча длится более трёх часов в живом напряжённом диалоге.
2 декабря принимает участие в автограф-сессии на ежегодной 30-й продаже книг французского ПЕН-клуба. Очередь к нему выстраивается на весь павильон.
