«По имеющимся сведениям в вашем доме после отбытия оставались некоторые товарищи, в т. ч. осведомители и пьяницы, которые вели себя подобающим каждому образом. Далее произошёл вынос холодильника вместе с оставшейся едой и фонаря из кухни, с последующим сбором родственников» (Т. А. Зиновьева)[474].
«После ваших проводов 6.08 мы с аэродрома снова заехали на вашу квартиру и сидели до 23.00. Выпили за мягкую посадку» (Алексей А. Зиновьев)[475].
Прощай, Ибанск!
Он снова в небе над Германией! Но на этот раз не в кабине штурмовика, любимого «летающего танка» Ил-2, а в мягких креслах пассажирского Боинга-737. На хвосте не красная звезда Советской армии, а жёлтый круг Lufthansa. Рядом вместо стрелка — жена и дочь. Тридцать три года прошло с той победной весны. И как же всё переменилось! Он, рисковавший жизнью ради родной страны, ею отвергнут. Страна врага, которую он с ненавистью бомбил, ждёт его, чтобы предоставить кров. Убежище. Абсурд! Убежище от Родины! Чушь! Бред какой-то.
Стюардесса мило улыбается. Предлагает воду. Приносят ужин.
Комфорт. Чистота. Свет.
Тот Свет.
От всего этого не по себе. Пройдут — пролетят (банальный каламбур!) — два-три часа и… надо снова научиться жить.
…Надо, чтоб душа окаменела…
…Надо память до конца убить…
Изгнание — вещь серьёзная.
В аэропорту Франкфурта-на-Майне самолёт приземлился с немецкой пунктуальностью в 22 часа 20 минут местного времени. Опять коридоры, контроль, но уже никаких задержек, никакой казуистики. Всё чётко, организованно, быстро. В зоне прилёта их встречают. Щёлкают фотоаппараты, вспышки слепят глаза. Они немного растеряны. Устали после долгого дня и волнений. Но прессе нужно услышать комментарии. Пресс-конференция завтра, в Мюнхене. «Но, герр профессор, хотя бы несколько слов. Вы собираетесь вернуться в СССР? Каковы ваши ближайшие планы?» Что им ответить? Что их уже фактически лишили гражданства? Но официального указа ведь не было. Прозвучит как провокация. Да, он надеется, что спустя год, после окончания срока работы в Мюнхенском университете, он сможет вернуться в СССР. Планы? Сперва немного отдохнуть, прийти в себя, осмотреться, а потом работать. Он намеревается продолжить занятия в области логики. У него есть предложения посетить другие европейские страны, США. Возможно, он воспользуется этими приглашениями.
Ещё один перелёт — в Мюнхен. Здесь их ждут знакомые лица — Кристина Местр, Марина Карофф, Эрхард и Рая Хуттер. Радостно прыгает рядом пёс Хуттеров, ещё не забывший своего московского знакомца.
Подходит высокий, долговязый, поблёскивающий умным лбом и очками Президент Мюнхенского университета Николаус Лобковиц. С букетом цветов. Улыбается. Чем-то помочь? Вещи? Только один чемодан? Ну, тогда хотя бы эту замечательную гитару маленькой фройляйн. Он выглядит чудаковато с этим странным инструментом в руках, но его это, кажется, нисколько не смущает. Аристократ из древнего рода, бюрократ высокого ранга и такая простота, открытость, непосредственность. Вот именно — не посредственность. Лобковиц сам крупный учёный, автор ряда монографий по истории философии, в том числе по вопросам марксизма-ленинизма. Он, кстати, был первым из западных учёных, кто отметил — в далёком 1959-м — работы Зиновьева за их оригинальность и нетрадиционность в рамках советской философской науки. (Свою первую студенческую работу он писал по логике Зиновьева.)
Ещё один сухощавый, высокий мужчина бросается с объятиями. Это Дмитриевич. Они никогда не виделись, но узнали друг друга сразу. Наконец-то они встретились! Ну, теперь держись, Ибанск! Он привёз деньги — гонорар. Хватит на первое время, чтобы устроиться и обзавестись необходимыми вещами. Трогательная забота.
На такси они едут через чужой, спящий город. За окнами шуршит летний дождь. Фонари отражаются в мокром асфальте. Мелькают подсвеченные фасады домов.
Вот его чужбина. Его новый дом.
— Господин Зиновьев, чувствуете ли вы себя жертвой режима?
— Нет, ни в малейшей степени. Это режим моя жертва. Режиму от меня досталось больше, чем мне от режима.
На его пресс-конференцию в Мюнхенском университете собрались представители всех ведущих мировых информационных агентств, журналисты ФРГ, Франции, Швейцарии, Австрии, Италии, Великобритании. В течение нескольких дней европейские газеты публиковали на своих страницах отчёты о ней и репортажи о прибытии Зиновьева на Запад, интервью с писателем. Среди них такие издания, как берлинские «Die Welt», «Deutsche Zeitung», «Bild», мюнхенские «Süddeutsche Zeitung» и «Münchner Merkur», кёльнская «Kölnische Rundschau», франкфуртские «Frankfurter Rundschau» и «Frankfurter Allgemeine Zeitung», парижские «Le Monde», «Le Figaro», «Libération», цюрихские «Neue Zürcher Zeitung», «Die Weltwoche», «Tages-Anzeiger», базельская «Basler Zeitung» и др. Соответствующие репортажи и информация прошли на радио и телевидении. С этого времени Александр Зиновьев становится непременным ньюсмейкером западной прессы.
— Как вы думаете, почему власти разрешили вам выехать в то самое время, когда репрессии в Советском Союзе резко усиливаются?
— Точно ответить на этот вопрос невозможно. А в общем — сработал некий государственный расчёт. С такой принадлежащей государству вещью, как я, власти сочли целесообразным поступить так, а не иначе[476].
Профессор Лобковиц уточняет:
— В таком решении вопроса есть заслуга и немецкой дипломатии. Во время официального визита Леонида Брежнева в ФРГ в мае этого года министр иностранных дел Геншер выражал обеспокоенность судьбой Александра Зиновьева. В его поддержку также выступал федеральный канцлер Австрии Бруно Крайский.
В течение всех лет пребывания Зиновьева в эмиграции его личность, оценки, мировоззрение, книги будут находиться в постоянном поле внимания средств массовой информации. Не было ни одной недели, чтобы имя Зиновьева не появлялось на страницах западной периодики. Он — самый авторитетный эксперт по вопросам советской политики и социальной жизни. «Его книги для коммунистической системы смертельнее, чем „Архипелаг ГУЛАГ“» («Noch tödlicher als der Archipel Gulag»), — утверждает немецкий журнал «Spiegel». Газеты предоставляют ему целые полосы, журналы — десятки страниц. Его любят фотографы. Он — эффектная натура, с выразительной мимикой и жестикуляцией. Публикации неизменно сопровождаются портретом Зиновьева, а часто двумя-тремя и более. Он узнаваем в лицо. Карикатуристы рисуют его шаржи. Уличные художники выставляют его портреты в качестве рекламы своего искусства (как у нас на Арбате портреты Пугачёвой или Высоцкого). 7 августа 1978 года на информационном небосклоне западной журналистики вспыхнула новая интеллектуальная суперзвезда.
— Профессор Зиновьев, как вы относитесь к диссидентскому движению?
— Я никогда не был диссидентом и не имел никаких контактов с правозащитным движением. После моего изгнания из института со мной пожелали познакомиться некоторые представители диссидентского движения, но наше общение носило исключительно личностный характер и не имело никаких действенных последствий. Диссидентское движение неоднородно. Я критически отношусь к некоторым формам диссидентства в СССР, в частности к активным действиям отдельных лидеров правозащитного движения.
— Кого вы имеете в виду?
— Думаю, что неэтично называть здесь их имена. В целом диссиденты сыграли положительную историческую роль. Среди них много достойных и самоотверженных людей. Нарождаются новые ростки сопротивления, которые рано или поздно дадут свой результат. Процесс независимого мышления необратим. Такое гигантское общество, как в СССР, просто не может существовать без самокритики.
— А какова, на ваш взгляд, роль Запада в процессе борьбы с тоталитаризмом в СССР?
