Ночью почти не спали. Серенькое московское утро предвещало пасмурный день. Было прохладно, около двадцати градусов. Того и гляди, пойдёт дождь^[468]. Вылет из Шереметьева вечерним рейсом, но нужно ещё добраться до аэропорта, пройти разные формальности, значит, выезжать надо днём, заранее.

Стали собираться провожающие. Говорили негромко, мало. В основном какие-то обыденные реплики. Как в доме покойника, перед похоронами. Всё никак не верится, что через несколько часов они покинут свой дом навсегда. Может быть, через год им разрешат вернуться. Надо надеяться на лучшее. И жить реальностью.

Журналистам он говорит, что не намерен принимать участие в каких-либо политических акциях. Сообщает, что получил приглашение читать лекции в университетах Оксфорда и Кембриджа, в колледжах США, надеется воспользоваться ими в будущем.

Ольга, как всегда, улыбчива и энергична, но и в ней чувствуется тревога. Беззаботнее всех Полина. Она сразу же, как узнала, рассказала всем подружкам во дворе, что они едут в Мюнхен, и теперь с нетерпением ждёт путешествия. На самолёте! За границу!

Удаётся несколько оживить атмосферу. Садятся за стол. Ну, на посошок!

Несколько человек на своих машинах. Остальные заказывают такси. Составляется большой кортеж, машин двадцать.

Они едут в кургузом «запорожце». Молчат. Смотрят в окна. Прощаются с Москвой. «Москва — великий город. Один из самых великих городов мира во всех отношениях. А если учесть напряжение жизни, то, может быть, самый великий. Пульс мира бьётся сейчас здесь, в Москве. Москва — всё что угодно, только не провинция. Париж и Лондон теперь больше провинция, чем Москва. Я уж не говорю о Риме, Вене, Мадриде и прочих городах Европы. Нет, Москва давно не провинция»^[469].

Он любит этот город. Он знает его вдоль и поперёк. Сколько километров исхожено по проспекту Мира, по Бульварному кольцу, по Моховой, по Горького, по проспекту Маркса, Ленинскому проспекту, Профсоюзной… Днём, ночью… В дождь, в жару, в стужу… Каких только приключений не было! И радости, и огорчения. И счастье… Он странный, этот Город. Он раздражает, он злит, отнимает силы. И он же утешает, бодрит, заряжает энергией. Он, как водка. Как б… Этот Город. Город — вызов. Город — призыв.

В «Светлом будущем» он написал целый «Гимн Москве». Свой, зиновьевский, ни с чем не сравнимый: «Приходилось ли вам наблюдать человека, нагло и успешно делающего карьеру? Вы видите, что он — циник, интриган, проходимец, ловкач. Вам противно. Но вас тянет к нему. И временами вы даже восхищаетесь: вот, мол, мерзавец даёт! Москва очень напоминает такого человека. Она нагло и уверенно делает карьеру. Серенькая-серенькая, а вылезает-таки в фигуру номер один. А кто из наших вождей поначалу не казался сереньким?! Пройдёт каких-нибудь сто лет, и история Москвы нашего периода будет интриговать человечество не меньше, чем история Парижа времён Великой французской революции»^[470].

Как он будет жить вне Москвы?

Без Москвы.

…Сюда я больше не ездок.

Пойду искать по свету,

Где оскорблённому есть сердцу уголок.

УХОДЯ, ЗАБЕРИ УРНУ СО СВОИМ ПРАХОМ С СОБОЙ!

В аэропорту — прощальные рукопожатия, объятия. У женщин слёзы на глазах. Нет, этого не может быть! Их приглашают на досмотр. Длинные, пустынные, полутёмные коридоры. Лестницы. Безлико перебирают вещи. Безлико проверяют документы. Пограничник изымает вкладыши возвратных виз: «Они вам не понадобятся». Опять лестницы, коридоры. И вдруг они выходят в стеклянный переход, ведущий к лётному полю, к самолёту. Их провели отдельным путём, мимо зала с провожающими, чтобы те… Что? Не устроили митинг? Не дебоширили? Или просто, чтобы не смогли в последний раз помахать рукой? Какая подлость. Даже здесь. В последнюю минуту. Они смотрят по сторонам. Да, вон там, у забора, наши. Всё-таки свиделись. Они машут друг другу — приветствуют. Сопровождающие — конвой? — торопят.

Эти проводы запомнят все. Не сговариваясь, они опишут их в письмах, которые полетят им вдогонку и которые они будут читать как эпилог ибанской фантасмагории. Той, что реальнее всякой реальности. Живее всех живых.

«Если бы видели, что творилось после того, как мы с вами простились. Более 40 минут мы всё ждали, что вы покажетесь на „козырьке“ 2-го этажа. Но этого не произошло. Звонили администрации. И всё безрезультатно. И только Наташа обнаружила вас на „пятачке“ незадолго до посадки на самолёт и сообщила нам. И тогда толпа в 30–40 человек „пулей“ вылетела из помещения и бросилась бежать к решётке аэродрома. Впереди всех бежала, как „паровоз“, Женя, а за ней и все остальные. Даже движение машин и то остановилось. Это было что-то невообразимое. И вот только тогда мы вас увидели с Полинкой на руках. И поняли, что провожаем вас надолго, если не навсегда. Увидели, как вас оттеснили. А потом уже у трапа самолёта. Разошлись только тогда, когда самолёт стартовал. Понятно, что в письме невозможно передать наши чувства и переживания. Можно ещё добавить, что за нами серьёзно наблюдали и в т. ч. с работы» (Н. А. Зиновьев)^[471].

«До сих пор вспоминаю, как мы вас провожали. Триста раз я знаю, что когда попадаешь в толпу, даже из хороших людей, нечего рассчитывать на этот самый коллективный разум. Его просто нет. Ведь мы два часа стояли и таращили глаза на эту площадку, по которой вы должны были пройти после таможни. И ведь были там люди, которые уже не одного человека проводили и знают всю эту технологию: и что окна везде стеклянные и через них видно, как продвигаются к таможне, и что есть второй выход, и что, вероятнее всего, вас через него и пропустят… И все стояли как будто загипнотизированные, и уже было ясно, что что-то не так, а всё равно все стояли и чего-то ждали. Если бы не три отъявленных (как я теперь понимаю) индивидуума — Мила, Тамара и я, — каждый из которых по отдельности оторвался от этого организма и пошёл обшаривать местность, мы бы вас так и не увидели. Там, в зале у входа, стояли 4 каких-то невыразительных типа, и Наташа Владимова со свойственной ей непосредственностью и темпераментом показывала на одного пальцем и кричала на весь зал: „Вот этот! Вот этот! Я его ещё в этой, ну это… в Калуге видела!“ А потом ещё появился парнишка лет 25, такой коренастый, в красной маечке и джинсах, и он как-то встал вместе со всеми и тоже стал ждать. И видно было, что он никого не знает. И вот ни к кому не подошли, а к нему подошёл какой-то тип и спросил, кого он провожает. А тот ответил, и притом с большим достоинством: „Александра Александровича!“ И отвернулся от него. Я подумала, что это, наверное, тот самый бескорыстный читатель, который не покушался на личное знакомство, а проводить пришёл. И ещё про Генисаретского. Я ему ещё тогда, на балконе, сказала, что это ужасно хорошо, что он пришёл. А он рассказал, что накануне были поминки по Эдику Зильберману и была куча народу и что они 4 часа спорили про „Высоты“ и все переругались, кричали, что никогда не простят. Этот цвет нашей философско-методологической-востоковедческой мысли сразу как-то представился в виде собрания самосекомых унтер-офицерских вдов, что и поминальному жанру вполне соответствует» (Н. И. Осьмакова)^[472].

«Конечно же все родные после того, как увидели улетающий самолёт, явно были не в себе и инстинктивно стремились быть вместе. А вот с квартирой вашей произошли занятные метаморфозы. Когда мы все уехали на аэродром. В ней появился Венечка Ерофеев с приятелем и начал срочно допивать оставшееся вино. Всё это продолжалось довольно долго, пока Анна Александровна не догадалась сказать им, что собирается уходить. Тогда Венечка с приятелем исчезли, прихватив с собой (Оленька, увы!!!) подаренную Вам Нат. Ивановной зап. книгу, которая к тому времени была подарена мне и легкомысленно оставлена мною на подоконнике. <…> С исчезновением Венечки квартира несколько утихла. С тем, чтобы через некоторое время встретить вернувшихся с аэродрома и не пожелавших расстаться родственников и знакомых. Подробности их пребывания мне не совсем известны» (А. М. Федина)^[473].