О завистливые силы! С тех пор он был мне возвращен. Пропасть в моей душе закрылась, потоки любви прорвали скалу окоченелости, и чудесные цветы вновь смотрелись в прозрачные волны, он снова нераздельно был мой, весна во всем своем великолепии вернулась ко мне в душу, но в то же время ко мне подступали резкая боль и отчаяние при мысли, что я его потеряла, прогнала, что он возвратился в мое сердце, а я в его сердце — нет, ибо его внутренний свет, вероятно, до сих пор скрыт тем темным покрывалом, что превратило нашу любовь в призрак. Я стала кричать, чтоб меня услыхали эхо, скалы и родники; я посылала ему вслед перелетных птиц, облака и мои влюбленные мысли, которые мчались быстрее всего. Ах! В редкие радостные минуты мне казалось, что его желания прилетают издалека, радушно зовут меня за собой, тогда я лила слезы блаженства, какое испытываю и сейчас.

Штернбальд был пленен, удивлен и растроган, он искал самые ласковые, нежные слова, чтобы сплести из них венок вокруг сердца прекрасной печальницы, и рассказал о переодетом монахе, которого недавно видел совсем неподалеку отсюда и о его поразительном сходстве с рыцарем на портрете.

— Наверное, это он и есть, — заключил Франц, — а что иное могло бы привести его сюда, как не та же самая страсть, любовь, вспыхнувшая с новой силой вдалеке, в страхе потерять любимую? Да, та песня в ответ на вашу была пророческой.

— Ну что ж, поверю этому, — воскликнула она. — Буду снова лелеять малютку-надежду. О, какое утешение принесли вы мне издалека! Так небо посылало хлеб отшельникам в пустыне — через птиц небесных. Словно ангел вступили вы с этой благой вестью в мое осиротелое сердце. О, лесная чаща! О, зеленая лужайка! О, горный ручей! Вы слышите? Он снова недалеко от вас! Соловьи, пойте же с удвоенной силой, а ты, сердце, бейся радостнее!

Улыбаясь про себя, она прислонилась к дереву и громко запела:

Невозможно описать выражение, с которым она пропела эти строфы, родившиеся у нее, по-видимому, в тот самый миг. Франц не мог оторвать от нее глаз. Она встала и, утомленная, оперлась о его руку, весь путь среди деревьев до замкового сада он должен был поддерживать ее.

— Еще раз благодарю вас за утешительное известие, — сказала она, пожав ему руку, и, пританцовывая, вошла в дом.

Франц долго глядел ей вслед, потом ушел в уединенную беседку и, сидя там, задумался о тех удивительных чувствах, которые пробудило в нем ее переменчивое поведение, ее прелесть и ее рассказ. В беседку вошел юноша Арнольд, увидев Франца столь глубоко погруженным в раздумья, он спросил:

— Ну, юный живописец, как дела? Почувствовали вы уже, как смыкается вокруг вас волшебная сеть, из которой вскорости вы уже не сможете ускользнуть, если только у вас не хватит смелости разорвать ее немедленно? Сегодня я смотрел вам вслед со смешанным чувством ревности и сострадания; признайтесь, что вы находитесь на опасном пути.

Франц чистосердечно рассказал ему обо всем, что произошло, не умолчав и о впечатлении, какое произвели на него красота и очаровательная живость графини.

— О да, — воскликнул Арнольд, — есть нечто устрашающее в этой красоте, когда она жестоко и беспощадно играет своей властью. Я попал в дом графини мальчиком и видел, как складывается это странное и очаровательное существо. Она — сама приветливость и любовь, оно с благожелательностью, более того — с нежностью относится к каждому, умеет вызвать доверие к себе, так что обманутый думает, что нужен ей. Но стоит ему принять эту забаву всерьез, стоит ей почувствовать, что он домогается ее и желает, чтобы легкая игра связывалась все более прочными узами, она уходит в себя, не разрывая, однако, нити, которой привязан пойманный. Таким образом она приближала к себе многих разных по характеру людей, живущих по соседству и приехавших издалека, и все они становились дичью на этой странной охоте. И вот к ней, привыкшей относиться к жизни, любви, умилению и сладостной смене нежных чувств как к игре и каждый новый предмет использующей как зеркало, в котором она с благоволением видит лишь самое себя, явился этот рыцарь из Франконии, о котором она вам рассказывала. Он был прекрасно образован, красив, чувствителен и поэтичен, как она сама, и так же, как она, был мечтателем, упивающимся сладостными ощущениями. Вскоре они жить не могли друг без друга, казалось, одному только и не хватало другого, чтобы познать и овладеть всем богатством своего внутреннего мира. Наконец она нашла то, что тщетно искала до сих пор, и они во всеуслышание объявили о своем намерении связать свои судьбы.

Было вымолвлено серьезное слово, которое служит порукой неизменности счастья влюбленных, но оба они, казалось, в страхе отпрянули от этой житейской серьезности, которая грозила разметать их мечты и поломать их пестрые игрушки. И в самом деле, если страсть не охватила все силы, если глубочайшая тоска по любимому не пронизала сердце в такой мере, что оба как бы добровольно и с охотою обрекают себя на смерть и отказываются от всех наслаждений юности, и не ждут никаких новых желаний, нового умиления, в таком случае душа, купающаяся в волнах благозвучий и резвящаяся среди мечтаний и восторгов, должна содрогнуться от того, что достигнута высочайшая, последняя цель, а за ней угрожающе выступают истина, покой, тихая удовлетворенность и целая толпа мрачных призраков. Так представляю я себе их состояние и только так могу в какой-то мере объяснить то, что произошло. Вероятно, он почувствовал в своем сердце, а еще более в предмете своей любви потребность в чем-то помимо этой любви, чувствовал, что боготворит она не его самого, а сверкающие образы собственной фантазии, лучи, посылаемые ему ею самой, — как только он понял это, он сам пробудился ото сна и бежал прочь.