— И тут, — сказал Рудольф, — одинокий рожок замирает в воздухе, звук обрывается так же внезапно, как и возник, и слышно только немелодичное дребезжанье кареты. Эту песню я написал в минуты, когда страх с силой теснил мне душу. А теперь представь себе прекрасный густой лес, и там своим глубоким голосом говорит лесной рог, и песня изливается потоком, полноводным, но спокойным.
Песнь лесного рожка Слышишь песнь в лесной тени? Лес поет С шумом вод: Приходи и отдохни! В чаще леса сердце слышит, Что любимая верна; Ветер ветви здесь колышет, Эхо здесь и тишина. Верь мелодиям беспечным, В дол цветущий ты вглядись И своим страданьем вечным Словно счастьем насладись! Затеряйся в зеленой лесной ночи, От мирских треволнений вдали, вдали; Знай, разбудят ее скоро дневные лучи, Ее восторги раздели, раздели! Трара! Пускается песнь в полет, Над зелеными склонами гор кружа; Разве гордая слава тебя не влечет, Пока в сердце твоем любовь свежа? Обещала, что до гроба Будет ждать она тебя; Чем плоха такая проба, Что ты сетуешь, скорбя? Пересилишь ты разлуку, И сладчайшие уста Исцелят немую муку, Если жизнь твоя чиста. Рудольф продолжал: — Ты, верно, слышал когда-нибудь альпийский рожок швейцарских пастухов. Говорят, есть такая песня, при звуках которой любого швейцарца на чужбине охватывает невыразимая тоска по родине; и нидерландцы так же любят свою родину. Так вот, недавно я состряпал такую швейцарскую песню: Песнь альпийского рожка Куда ты забрел, верный швейцарец? Забыл ты свой родимый край? Свой родимый край! Знакомые горы? Зеленые луговины? На чужбине ты бродишь? Кто тебе скажет здесь, как дома: «Здравствуй»? Отважишься ли ты осмотреться? Где снеговые вершины? Слышится ли где-нибудь веселый рог? Где ты земляка увидишь? Ввысь ты стремишься всей душою, Туда, где привычный привет услышишь, Туда, где Альпы, Где хижина пастушья, Где озеро широкое голубое И высокие вольные горы. Ступай, благородный отпрыск Телля, Рожденный на воле, В свои мирные долины, Где любовь к отчизне — Лучшая приправа для трапезы скромной. Кого ищешь ты здесь? Возлюбленную? Друга? Здесь тебе не ответит швейцарское сердце. Рудольф встал. — Прощай, — сказал он. — Слишком холодно сидеть; мне еще далеко идти, та девушка ждет меня, потому что по дороге в Англию я обещал ей заехать на обратном пути. Прощай, свидимся в Антверпене. Он быстро удалился, а Франц продолжал путь к городу. Но поскольку дни стали уже коротки, ему пришлось заночевать в одной деревне неподалеку от Антверпена. Когда во всем великолепии встало солнце, он сел и записал в свой альбом следующие строфы: Поэт и голос Багряный луч, улыбчивый восход, Сиянием ты душу затопи! Убей докучный рой моих забот, И я на золотой твоей цепи. Как ни прекрасен утренний багрянец, Его затмит однажды твой румянец. О горе мне! Мое томленье длится, Недостижим целительный покой; Средь облаков я вижу лица, лица, И все мне улыбаются с тоской. Скорей бы миновал мой день тоскливый, Вернулся бы мой вечер молчаливый; Быть может, исцелят меня от муки В уединенье сумрачные буки. О нет! Помогут сумерки едва ли, Когда душа полна печали. Тогда меня вы, струны, пожалейте, И пусть вам вторит звучный рог, Чтобы, вверяя душу нежной флейте. Мелодиями скорбь я превозмог. Но и тогда я в каждом звуке буду, Являя тени милые повсюду. Спасет меня, быть может, сон отрадный, И присмиреет призрак беспощадный? А разве ты не знаешь сновидений, Которые тебе являют Как бы приметы мнимых наслаждений, Но голода не утоляют? Я при тебе вседневно и всечасно, И от меня ты прочь бежишь напрасно. Но кто же ты тогда, ворожея? Приговорен тобою к смерти я? Меня ты знаешь, я Воспоминанье; Да, было счастье, но оно в изгнанье. Зачем же гонишь ты меня всегда, Как самая жестокая вражда? Когда ты мне всегда враждебно, Что в жизни для меня целебно? Когда при встрече с ней Ты запылаешь, как восход, И станет жизнь ясней Без тягостных невзгод, Тогда ты назовешь Своею милую твою, Ты убедишься, что хорош Закат, как песнь, в земном раю, И землю в чаянье счастливом Ты предпочтешь небесным нивам. |
