– Да, я в первой группе.

Очевидно, мои слова произвели впечатление, потому что глаза Матрид расширились, и она просияла.

– А я не умею читать, – призналась она.

На неграмотных я обычно посматривала свысока, хотя, конечно, не имела права так себя вести. Со временем я поняла, что люди, не умеющие читать, бывают умны на другой манер. И Матрид, как выяснилось, была одной из них.

Мы зашли внутрь. В гостиной выстроилась шеренга самых странных существ из всех, что мне доводилось видеть: все мальчики (пятеро) – с густыми черными волосами; мне подумалось, что их стригли садовыми ножницами. На каждом – рубаха из саржи, застегнутая на все пуговицы до воротника, но без галстука. Девочки выглядели еще ужаснее: на них были хламиды из ткани, из какой делают мешки для муки. Все платья с длинными рукавами, хотя стояла такая духота, что можно было свариться заживо.

Миссис Тейтум, с красными щеками и руками, стояла в конце шеренги, похожая на бочку. За весь вечер она не проронила ни слова.

В дом пастора приходили все новые гости с подарками, и дети заметно притомились. Еще бы – они простояли на линейке два часа, пока мистер К У вдруг не рявкнул: «Разойдись!»

«Командует, как на плацу», – подумала я и повернулась к Матрид, которая, вместо того чтобы читать Иеремию, липла ко мне, как клещ.

– Как вы здесь живете? – спросила я. – У вас на всех одна ванная комната.

– А-а, когда надо вставать и идти в школу, мы просыпаемся в шесть утра. Первым моется самый старший. Пока я тру спину Ханниилу, он следит, чтобы близнецы справили нужду по большому. Все хорошо работает – старшие заботятся о младших.

– В такой большой семье, пожалуй, по-другому нельзя.

– Да, у мамы с папой и без нас хлопот по горло. Папа проповедует в нескольких церквях, мама вместо него наносит визиты.

Она взглянула на меня так, словно у меня на голове выросла бородавка, и предложила:

– Пойдем, я покажу тебе свою воду.

Я не знала, как реагировать на такое предложение. Матрид взяла меня за руку и провела по узкому темному коридору. Открыв дверь, она вошла в комнату, где все пространство занимали многоярусные кровати-лежанки.

– Здесь мы спим, – сказала она.

Матрид вынесла из кладовки картонную коробку с какой-то надписью. Осторожно опустив ее на пол посреди комнаты, она немного повозилась с грязной бечевкой, не смогла развязать узел и просто-напросто сдвинула его вместе с веревкой в сторону. В нос ударила вонь, хуже которой я ни разу в жизни не чуяла.

В коробке лежало множество бутылок и пузырьков, наполненных водой. Матрид взяла одну их них, с темно-коричневой жидкостью, и сказала:

– Эта самая ценная. Вода из реки Эйвон.

– Где это?

– В Англии, глупенькая. На другом краю Атлантического океана. Я когда-нибудь отправлюсь туда, потому что у них много язычников. Папа говорит, что методистов там не любят, так что, когда вырасту, поеду туда миссионером.

Матрид села на кровать; волосы свисали ей на лицо, как у сумасшедшей. Я не могла оторвать от них глаз.

– Покажи еще, – попросила я.

Она стала доставать бутылку за бутылкой, рассказывая, откуда была взята налитая в них вода. В коробке лежали образцы воды изо всех мест Алабамы, в том числе из артезианского колодца в Хаттерс-Милл, которым славился наш город. Меня так увлекла ее коллекция, что я совсем забыла о неумении Матрид читать. Девчонка оказалась умницей! Она столько знала о разных местах в неведомых краях!

Но я по-прежнему не могла оторвать взгляд от ее волос. Такое впечатление, что их не расчесывали целый месяц, они заслоняли лицо, лезли в глаза, мешая смотреть.

– Матрид, – сказала я, – зачем тебе такие длинные волосы?

Она уставилась на свои коленки и долго молчала. Потом опустилась на корточки и начала складывать бутылки и пузырьки обратно в коробку.

– Я терпеть не могу свои волосы, – тихо призналась она. – Мама не позволяет их стричь. В нашей семье одна я ношу длинные волосы. Ханниила и всех остальных папа стрижет каждые две недели, а ко мне не прикасается. У меня никогда не было нормальной прически.

Глянув на мою челку, она спросила:

– Должно быть, хорошо иметь короткие волосы?

– Да вроде бы ничего. Легче причесываться. Пару раз проведу расческой поутру, и весь день держатся.

Очевидно, я сморозила глупость, потому что Матрид заплакала так, словно слезам не будет ни конца, ни края. Наконец все-таки остановилась и принялась ковырять в носу.

– Почему твоя мама не разрешает стричь волосы? – стараясь принять непринужденный тон, спросила я. Мне не хотелось показаться слишком любопытной, хотя я буквально умирала от любопытства.

– Ну… – шмыгнула носом Матрид, – я в семье первая девочка, и мама дала обет, что ее первая дочь будет носить длинные волосы, потому как у ее покойной сестры волосы были такой длины, что на них можно было сидеть.

– Но причем тут ты? – Я все еще не могла взять в толк, чем руководствовались ее родители.

– Видишь ли, тетя была дурного нрава, мужчины приезжали посмотреть на ее длинные волосы за несколько миль. Она пользовалась ими, чтобы понравиться кавалерам.

Я испугалась, что Матрид засунет палец до самых мозгов, и попросила ее прекратить ковырять в носу. Шмыгнув носом напоследок, она продолжила:

– Моя тетя ужасно себя вела, и мы не могли с ней часто видеться. Хотя ко мне она всегда очень хорошо относилась. Тетя говорила, что я похожа на нее, и привозила мне всякие подарки, браслеты, правда, папа не разрешал их носить. Однажды она заболела и сказала, что ей надо поехать в Мобил. Поехать-то она поехала, однако назад не вернулась. Папа отправился проверить, в чем дело, и выяснил, что она умерла.

– Но ты-то тут причем?

– Мама раз в неделю говорит со мной целый час о том, что я должна быть хорошей девочкой и не грешить, как тетя. Я должна отрастить волосы и занять ее место в мире, но быть хорошей, не такой, как она.

– Какого черта, – сказала я. – Если тебе не нравится…

– Замолчи, Джин-Луи! Если ты будешь продолжать в том же духе, мне придется заткнуть уши. Ты нехорошо говоришь! Если будешь так говорить, лучше сразу уходи.

– Ладно, ладно, я больше ничего не скажу. Просто я не понимаю, почему ты не можешь быть хорошей с короткими волосами. Посмотри на меня. У меня волосы короткие, но я хожу в воскресную школу, в церковь, в лигу. И я не хуже тебя, а, может быть, даже лучше.

– Об этом не тебе судить, – жеманным тоном ответила Матрид. Она подошла к комоду и посмотрела в зеркало, запустив пальцы в волосы.

Господи, мне стало так жалко этого несчастного ребенка. Она опять начала плакать, слезы стекали по свисающим прядям волос и капали на пол.

Я не выдержала. Не знаю, что меня побудило на этот шаг, но мне было достаточно знать, что Матрид ненавидит свои длинные волосы. Невозможно было себе представить, что она всю жизнь проведет с зарослями вереска на голове. Хоть она и не умела читать, о некоторых вещах знала побольше моего.

– У тебя ножницы есть? – спросила я.

– Ага.

Матрид открыла выдвижной ящик комода и достала пару зубчатых ножниц.

– Мама режет ими ткани. Я не знаю, годятся ли они для чего-то еще. Зачем тебе ножницы, Джин-Луи?

– Неважно. Иди сюда, сядь на кровать, я сейчас покажу, зачем.

Матрид плюхнулась на постель и посмотрела на меня снизу вверх.

– Что ты собираешься делать?

– Я их отрежу.

Она не произнесла ни слова – только сидела неподвижно, как памятник на могиле конфедерата. Я захватила в кулак пригоршню волос и чикнула ножницами. Ножницы отрезали пучок волос длиной около фута, оставив красивый зубчатый край. Матрид, видать, носила на голове целую тонну волос, потому что, когда я закончила, она утопала в них по щиколотку.

– А теперь посмотри на себя в зеркало, – предложила я. Прическа получилась славная, только немного кривоватая. Зато короткая, как у меня.

Посмотрев на себя в зеркало, Матрид хихикнула. Она немного попрыгала и пустилась в пляс между койками.