– Нет. Маргарет… я хотела сказать, мисс Бизи уехала в Ливингстон, в магистратуру. Ты не знала, что учителям тоже надо учиться?

Где-то в глубине коридора позвонили в колокольчик. Низкий гул голосов, раздававшийся со двора, рассыпался, когда дети вошли в класс, на отдельные фразы. Мои друзья Энн Хайнс, Сара Энн Макколл, Перси Даннем, Джон Хайбарт-младший и Рейфорд Смит бросились к партам у окна.

– Мне тоже займите место! – крикнула я.

Внутри парты было пусто, все покрывал слой пыли. Когда я потерла грубо оструганные сосновые доски, ладонь стала коричневой от грязи. Положив мандарины в парту, я посмотрела по сторонам. Городские дети сидели одной группой. Мне не удалось быстро захватить место, поэтому я сидела с краю, у прохода, по другую сторону которого все парты занимали странного вида девочки в линялых ситцевых платьях и мальчики в застегнутых на все пуговицы рубашках из саржи. Вихры намочены и зализаны, у девочек волосы заколоты толстыми черными заколками-«невидимками».

Прямо за мной сидела Эдди Мэй Оусли, девчонка с окраины города, которая пыталась прибиться к нашей компании; мы ее отшивали и переходили на шепот, когда она подходила близко. Эдди Мэй была на год старше всех нас и считалась бездарью. В 1932 году неудачникам не предоставляли особых привилегий и ставили их на один уровень с начинающими. Меня бесило, что она сидела у меня за спиной, однако ее опыт мог пригодиться.

Я улыбнулась соседке и сказала:

– Привет, Эдди Мэй!

Без видимой причины она хихикнула и засунула пальцы за воротник моего платья. Я взвизгнула от неожиданности. Мисс Тернипсид услышала.

– В чем дело? – спросила она.

– Ни в чем. Просто Эдди Мэй засунула мне за шиворот холодные пальцы, – ответила я.

Мисс Тернипсид нахмурилась.

– Эдди Мэй Оусли, – громко произнесла она. – Ступай в угол. Я не потерплю беспорядка в первый же день занятий!

– Но мисс… – попыталась объяснить я.

На меня не обратили внимания. Хорошо еще, что угол, в который поставили Эдди Мэй, находился у окна, а Сара Энн и Перси Даннем подтвердили, что я была не виновата.

Мисс Тернипсид постучала карандашом по столу, и в классе наступила нервная тишина.

– Сегодня у нас будет легкий день, – улыбнулась учительница. – Отсюда, – она указала на Энн Хайнс, – и до конца – первая группа. Остальная часть класса – вторая.

Весь класс таким образом был четко поделен на городских детей и тех, кто приезжал на автобусе.

Когда первую группу вызвали к доске, я нашла место рядом с Перси.

– К чему это фсе? – слегка шепелявя, спросил он.

– Не знаю, – громко ответила я.

– Тс-с-с! – Мисс Тернипсид приложила палец к губам. Она обошла шеренгу детей и каждому вручила свежий кусочек мела. Затем написала на доске большими округлыми буквами фамилию каждого ребенка. – А теперь обведите свои имена, – приказала она.

Я написала свою фамилию ниже и вернулась за парту. Увидев, что я сделала, мисс Тернипсид вызвала меня обратно. Она подвела меня к доске, по которой скрипели и елозили мелом другие ученики.

– Необязательно показывать всем остальным, какая ты умная. Я попросила обвести свою фамилию.

У меня вспотели ладони.

– Да, мэм, – ответила я. – Прошу прощения, я не хотела…

– Обводи! – бросила она.

Я взяла мел и нацелилась на последнюю часть своей фамилии.

– Не так! – резко остановила меня мисс Тернипсид и ткнула пальцем в начало буквы «Н». Палец, когда она его убрала, оставил на доске грязное черное пятно. – Отсюда начинай. Ты что, никогда раньше ничего не обводила?

– Не-а.

– Твоя мама не давала тебе обводить картинки в журналах?

– Не-а. Зато она разрешает мне рисовать.

Мисс Тернипсид строго посмотрела на меня.

– Кто научил тебя писать?

– Мама. Давно уже.

У мисс Тернипсид дернулось горло.

– Ты и читать умеешь?

– Да, мэм, я только не умею…

Учительница села за стол и достала из среднего ящика лист голубой бумаги.

– Передай матери, что так не положено. Ей не следует учить тебя чтению. Ты не должна уметь читать и писать в первый же день школы!

Она с раздражением посмотрела на лист бумаги, схватила авторучку и принялась что-то писать.

– Отдашь записку матери, когда вернешься домой, – распорядилась учительница, свернула листок пополам и протянула мне. – И не вздумай читать по дороге, – насмешливо добавила она.

Мисс Максвелл и мисс Бизи на ее месте поняли бы, что я не смогу удержаться от такого искушения.

Зубчатые ножницы

Когда дело было сделано, папа сказал, что виновата я, но я по сей день настаиваю: нет, у этой девочки было полное право подстригать волосы так, как она сама захочет. Да, стригла я, однако сделать это меня попросила Матрид. Откуда мне было знать, что я нарушаю Божий закон? В «Кодексе поведения методистско-епископальной церкви Юга» не сказано, что подстригать волосы грешно, и если мистер К У Тейтум утверждает с амвона обратное, то ошибается он, а не я.

Вы, наверное, заметили, что я не поставила точки после инициалов мистера Тейтума – К и У. Я и в этом не ошиблась. Когда мистер К У приехал в Хаттерс-Милл, штат Алабама, в высоком квадратном «бьюике» модели 1929 года с выводком из девяти детей, мистер Эд из редакции «Джорнал» напечатал в газете следующее объявление:

«Мы рады сообщить, что мистер и миссис К.У. Тейтум, а также их дети Ханниил, Иов, Авикум, Матрид, Иезавель, Мария, Эммануил и близнецы Осия и Осанна прибыли из методистской церкви в Дотане. В течение следующих четырех лет мистер Тейтум будет выступать с амвона методистской церкви в Хаттерс-Милл».

Как только мистер К У высадил детей и перенес пожитки в пасторскую резиденцию, он первым делом отправился в редакцию «Джорнал» и попросил мистера Эда никогда больше не ставить точки после К и У, потому что К и У – это не инициалы, а его полное имя. Кроме того, имя Аввакум тоже было указано с ошибкой, что следовало учесть на будущее.

Мистер Эд рассердился и позвонил моему папе, папа был председателем попечительского совета, взявшего на себя заботу о новом проповеднике. Папа попросил редактора впредь быть внимательнее, потому что совету стоило большого труда вытащить пастора аж из Дотана, и не опаздывать на Одаривание преподобного^[18] в среду.

В тот вечер я и познакомилась с Матрид. Когда мы с папой поднимались на крыльцо резиденции пастора с кое-какими продуктами, папу кто-то из-под крыльца схватил за щиколотку. Он у меня неуклюжий и потому не удержал равновесие и упал, фунт ирландской картошки рассыпался по всему двору. В этот момент из дома выскочил высокий черноволосый мужчина и загудел басом:

– Как дела, брат Финч? Добро пожаловать! А это маленькая Джин-Луи? Вас уже крестили чудесным святым духом?

Он напугал меня до смерти, и я смогла лишь пролепетать в ответ:

– Да, сэр, когда мне было девять месяцев.

Мистер К У помог папе подняться и, согнувшись в три погибели, залез под крыльцо. Несколько минут оттуда слышалась приглушенная возня, после чего пастор вытащил наружу самого чумазого ребенка, какого мне приходилось видеть, за самые длинные волосы, какие мне приходилось видеть у человека. Мистер К У поставил девчонку по стойке смирно и одной рукой шлепнул ее по щеке, а другой – по попе. Девочка молча снесла наказание. Будь я на ее месте, заорала бы так, что грешникам стало бы тошно в аду.

Закончив экзекуцию, мистер К У воскликнул:

– А теперь марш в дом и повтори вслух три главы из Иеремии, несносное дитя!

Девчонка повернулась, чтобы уйти, но пастор схватил ее за плечо.

– Постой! Ты забыла, как надо себя вести? Матрид, это брат Финч и мисс Джин-Луи Финч. Ты будешь учиться с Джин-Луи в одном классе.

Матрид посмотрела на моего папу. Папа одарил ее благосклонной улыбкой, что твой Иисус, и потрепал по спутанным волосам.

– Ты в каком классе? – сердито спросила Матрид.

– В третьем.

– Хорошо читаешь?