В город жена поехала со мной. Появилась у нас с ней общая фантазия — приобщиться к культурной жизни столицы Урала. Театры посетить. Комнатку мою городскую подремонтировать, приведя её в вид, пригодный для приличного проживания. Так-то, пообносилась моя комната и необходимость ремонта прёт из каждого её угла. Её и моя собаки проводили нас печальными взглядами, и даже хвостами не махали, что для них не характерно. Обычно они куда, как более позитивные. И это мы оба запомнили, как напоминание, что особо долго в городе задерживаться не стоит.

Последняя партия клубники ушла дорого.

Хорошие билеты в театр мы приобрели через Зинаиду Марковну, равно как и пару платьев и жакетов для жены, вместе с туфельками, в которых не было стыдно выйти в люди. Мне тоже пришлось приодеться, даже невзирая на новый костюм.

С ним чего-то там по женским причудам «не соответствовало по цветам». Смирился, хоть это «несоответствие» и вылилось в изрядную копеечку. Даже дорогие запонки себе приобрёл под выбранную ими рубашку! Как по мне — довольно бессмысленную вещь. Одноразовую, скорей всего.

Для себя сделал вывод — жить в городе — дорогое удовольствие! У нас в тайге всё проще и на порядок понятней.

На этом запас «клубничных» у нас денег закончился.

Ремонт комнаты, где нам на время пришлось переселиться к соседке, шёл уже от средств за реализацию снадобий. А их хотели, да что там, прямо требовали очень многие.

Театр оперы и балета в Свердловске — это не просто здание. Это целый ритуал, который начинается задолго до того, как начнут гаснуть люстры в зале.

Для меня, уже привыкшего жить в тайге, к треску дров в печи и завыванию ветра за окном, каждый выход в «свет» оказался маленьким стрессом. Таня это чувствовала и, как могла, подбадривала, хотя сама волновалась ни меньше не капельки.

Первым в нашем списке значился Оперный. Билеты Зинаида Марковна достала на «Евгения Онегина». Не в партер, конечно, но в ложу бенуара, что для нас с женой было чем-то невообразимо крутым.

— «Ты только смотри не засни, — предупредил меня Ратибор, когда я застёгивал запонки на новенькой рубашке. — Особенно во втором действии. »

Я не придал значения его словам. И зря.

Зал поразил с первого взгляда. Бархат, позолота, хрустальные подвески на люстрах — и люди. Много людей. Надушенных, разодетых, говорящих чуть громче, чем следовало, и оглядывающих друг на друга с прищуром. Оценивающе.

Таня взяла меня под руку крепко-крепко, как когда-то давно, на первом свидании. Я чувствовал, как бьётся её пульс на запястье — часто и нервно. Сам я старался дышать ровно и не пялиться по сторонам.

Наша ложа оказалась слева от сцены. Тут тесновато, но уютно. Два кресла, крошечный балкончик, и вид — почти как с птичьего полёта.

— Хорошо-то как, — прошептала Таня, оглядывая зал. — Мы словно в сказку попали.

— Погоди, — улыбнулся я. — Сказка сейчас начнётся.

Оркестр заиграл увертюру, и свет погас. И тут же, как по команде, в голове что-то щёлкнуло. Каналы — я их и не закрывал после утренней диагностики — вдруг распахнулись шире, чем следовало. И волной на меня хлынуло.

Весь зал задышал. Сотни людей, сердца, бьющиеся в унисон, сотни мыслей. Где-то — радость, где-то — тоска, заткнутая на время красивой одеждой и светской улыбкой. Я зажмурился, сжал подлокотники кресла.

— «Я же тебя предупреждал», — раздался довольный голос Ратибора. — «Ничего, полезно для развития. Учись фильтровать. Выделяй самое главное, остальное — в фон».

— Помолчи, — мысленно попросил я. — Дай сосредоточиться.

Представление шло своим ходом. Я потихоньку учился отсекать лишнее: чужую злобу, зависть, пустые пересуды. Оставлял только музыку, голоса, лишь то, что рождалось на сцене.

И когда Ленский — высокий бледный тенор — вышел на авансцену с «Куда, куда вы удалились», я послушался наставника. Распахнулся.

Миг — и я не в зале. Я на снегу, в дуэльной аллее. Пистолет тяжёлый, руки не дрожат, но внутри — всё. Страх, гордость и любовь, которую уже не спасти. И голос — чистый, светлый, пронзающий насквозь. Поёт не актёр, а его душа. Или не его — кого-то из зала, который тоже когда-то стоял на краю, выбирая между «стрелять» и «не стрелять».

Когда зал взорвался аплодисментами, я уже сидел с мокрым лицом. Таня рядом плакала, не скрываясь, и я не стал её успокаивать. Ей — можно, но сам вытерся тихо, надеюсь, незаметно.

В антракте мы пили шампанское в буфете, а я пересказывал ей свои ощущения. Про письмо Татьяны — там тоже что-то зацепило, что-то женское, древнее, от чего защемило в груди. Таня слушала, кивала, а потом вдруг спросила:

— Ты это почувствовал?

— Да.

— Сам. Растёшь, — улыбнулась она и чмокнула меня в щёку, прямо при всех.

На нас оглянулись. Старенькая дама в массивных вычурных украшениях поджала губы. Но мне было всё равно. Танюше можно — она жена.

После оперного была комедия в Драматическом.

«Двенадцатая ночь» Шекспира. Полный зал, смех, визгливые голоса актёрш в мужских костюмах. Здесь фильтровать было легче — эмоции простые и яркие. Я даже позволил себе расслабиться, чего со мной не случалось с самого начала «холодного» сезона.

Таня хохотала, запрокидывая голову, и я ловил себя на мысли, что никогда её раньше такой не видел. Беззаботной, молодой, счастливой.

— «Смотри, — предупредил Ратибор. — Это она не от пьесы. Это от тебя. Ты на публику силу бросил, она и отражается. По закону подобия, а жена от тебя тащится».

— Я не бросал, — отозвался я. — Оно само получилось.

— «Вот и плохо. Само — это когда неуправляемо. А ты должен уметь управлять».

Я пообещал разобраться. Потом. Когда вернусь домой, в тайгу. Потому что здесь, в городе, среди этих людей и огней, я чувствовал себя стеклянным шаром, которым играют в биллиард.

А пока — театры. Их мы успели мы посетить три за неделю. Третьим был музкомедия. Весёлый спектакль про казаков и черкешенку, где актёры сильно фальшивили. Мне ухо резало. Таня же, наоборот, была в восторге. Даже пошла за автографами, чтобы артисты на программке расписались.

— Ты чего? — удивился я, когда она туда кинулась.

— А вдруг мы больше сюда не попадём!

И тут я понял — она права. Может, и не попадём. Потому что там, в тайге — наша жизнь. А здесь, в городе — мы всего лишь гости. Красивые, дорогие, но нет, не свои.

Обратно ехали по ночному городу. Таня прижалась к моему плечу и задремала. Я смотрел в тёмное стекло, на отражённый свет редких фонарей, и думал о том, что моя «культурная жизнь» закончилась. Не навсегда, но надолго.

— «Правильно думаешь, — одобрил Ратибор. — В городе люди бесятся. А в лесу — живут. Тебе жить надо, а не беситься».

Я усмехнулся. Легко ему говорить — он-то и вовсе не из города. Он из тех времён, когда городом тысяча-другая топором срубленных срубов назывались.

На следующий день мы вернулись домой.

Дома нас встречали собаки. Воланд — лаем на всю Ивановскую, Лампа — радостным тыканьем носом жене в ладони. Они словно проверяли, не потерялись ли мы в том каменном лесу.

Нет. Не потерялись. Вернулись.

А вечером Таня перебирала билеты и программки. Складывала их аккуратно в папку, перевязывала ленточкой.

— Первый раз в жизни, — говорила, она сияя улыбкой, — Театр. Настоящий.

— Не последний, — пообещал я.

Но мы оба знали: пока последний.

На эту зиму — точно.

Зато весной… Весной будет совсем иная жизнь. Другие спектакли — под открытым небом, на фоне заката и с соловьями в оркестровой яме.

А пока — печка, ватник, собаки и тёмные окна ранними ночами, за которыми мороз рисует свои узоры. И самая лучшая в мире женщина, которая пьёт со мной чай с мятой и улыбается, перепачканная чернилами от памятных театральных программок, которые она не раз поцеловала, поочерёдно укладывая их в папку.