Инстинктивно я подхожу к окну и смотрю в сад, в дальнем конце которого виднеется бассейн.

– Это Эван признался, да? – уточняю я. – Перед тем, как вы его убили? Он сказал, куда делась Марта. Не просто так, да, Бет? Он знал, что заставит вас жить с этим, и если вы кому-нибудь расскажете, то сделаете только хуже. Ведь заподозрят в убийстве именно вас… – Я начинаю расхаживать по кухне, пытаясь уложить в голове новые факты. – Господи…

Бет молчит, и в этой тишине – целая исповедь.

– Что будет с Лили? – спрашивает она наконец, глядя на меня. Ее зрачки – как открытые раны, и я вынужден отвернуться. – У нее ведь никого не осталось. Ее отправят в приют?

Не выдержав, Бет срывается в слезы. Я подхожу и обнимаю ее за плечи. В моих руках она кажется крошечной и хрупкой, как фарфоровая кукла. Но даже если собрать весь клей на свете, заново ее уже не склеить.

Октябрь 2019 года

– Бет Лоулер, – говорю я, крепко беря ее под локоть, – вы арестованы по подозрению в убийстве Эвана Лоулера. Вы имеете право хранить молчание, но все, что вы скажете…

Я надеваю на нее наручники – не потому, что хочется, а потому, что так надо. Бет не сопротивляется.

У нее снова нет выбора.

Дорога до участка проходит в полном молчании. Все, что Бет могла сказать мне, уже прозвучало на кухне. Большего я от нее пока не добьюсь.

– Хочу, чтобы моя дочь жила у Джойс Уэйнрайт, – произносит она ровным, безжизненным голосом, будто внутри нее все умерло. – Мы это обсуждали. Она обещала позаботиться о Лили, если со мной вдруг что-нибудь случится.

Отвернувшись на секунду от дороги, я встречаю ее взгляд.

– После смерти бабушки у нее больше нет родных… Вообще никаких. Проследите, детектив, чтобы все было именно так, как я прошу. Не хватало еще, чтобы ее запихнули в какой-нибудь приют, где над детьми издеваются под видом заботы. Этого я не переживу. Достаточно и того, что она узнает, как ее мать…

– Сделаю все, что смогу, – отвечаю я, стараясь не думать о том, как девочке сообщат, что ее мать – убийца.

Во мне закипает ярость. Почему дети всегда вынуждены расплачиваться за грехи родителей? В свои шесть лет Лили Эванс уже навидалась всякого: пережила и грязный развод, и смерть близких, и убийство отца… Даже подумать страшно, сколько лет ей придется ходить к психологу, чтобы стать нормальным человеком.

Мне вдруг хочется тишины, обыденности, простой человеческой жизни… которых, наверное, мне не видать.

Пока я оформляю арест, в участке стоит странная тишина. Такая бывает зимним утром, когда смотришь в окно и видишь, что земля укутана свежим снегом. Только обычной радости я не чувствую.

Нет ничего хорошего в том, чтобы арестовывать женщину, искалеченную чужими стараниями, и оставлять ее дочь сиротой.

А ведь все только начинается… Этим арестом я, похоже, открою ящик Пандоры. Теперь не знаю, чем все обернется: для меня, для Дэвис, для Вудса и для моей карьеры… Есть вероятность, что Бет Лоулер раскроет тайны членов масонской ложи. А если нет – то, возможно, этим придется заняться мне. Совесть не позволит иначе.

Однако, вернувшись к себе, я вижу, что списка на столе больше нет. Он исчез. Кто-то забрал его.

Я судорожно ищу номер Мэрион Адамс, хозяйки клуба «Ангелы и демоны»… хотя, кажется, ангелов там никогда не водилось.

«Набранный вами номер не существует…»

– Черт! – выдыхаю я и включаю компьютер.

Влетает Дэвис – запыхавшаяся и раскрасневшаяся, будто только что пробежала марафон.

– Она в камере, – сообщаю я. – А какая-то сволочь украла список. Наверняка это Дилейни, Вудсов прихвостень. Он вечно ошивался тут, расспрашивал и…

– Шеф, я все утро пыталась вам дозвониться. Вы не брали трубку… – Дэвис с трудом переводит дыхание. – Фиона… у нее начались схватки. Вам нужно ехать. Срочно! Ребенок вот-вот родится!

Октябрь 2019 года

– Черт бы тебя побрал, Райли, какая же ты сволочь…

Такими словами встречает меня Фиона, когда я врываюсь в палату: вспотевший, растерянный и перепуганный до полусмерти.

– Ну как, идет мне зеленый? – киваю я на больничный халат, пытаясь нелепой шуткой разрядить ситуацию.

– Ты обещал, что будешь рядом! Обещал, мразь ты эдакая!

– Тужьтесь, Фиона! Еще разок! – подает голос акушерка.

– Но я думал, пока рано… ты говорила, только через две недели!..

Акушерка смеется надо мной, как над деревенским дурачком.

– У детишек свои планы, милый мой. Они рождаются, когда им приспичит.

Фиона кричит и морщится от боли, вьется ужом по кровати, и я хватаю ее за руку.

– Я здесь, Фи, – говорю уже без шуток. – Я здесь, рядом.

– О господи, Дэн, больно-то как… я и забыла… больно-о-о! – Стиснув зубы, она срывается на нечеловеческий страшный вой.

– Так задумано природой, – сочувственно улыбается акушерка. – Осталось чуть-чуть, Фиона… давайте, еще разочек.

– Нет… все, не могу…

– Можешь, – торопливо говорю я, вспоминая, что написано в книжках, которые валяются у нас дома. – Ты все можешь, Фиона Ли. Ты журналистка от Бога, самая настырная женщина в Лондоне, истинный знаток китайской кухни… и… постарайся не порваться…

– Заткнись! – вопит она, выгибаясь всем телом. – Заткнись, придурок!..

– Вот так, Фиона! – Акушерка и сама почти кричит. – Вижу головку! Давайте, еще разочек, тужьтесь. Папаша, идите сюда, смотрите, как рождается ваш ребеночек!

Я сглатываю: в горле сухо, будто песка насыпали. Губы липнут к зубам, словно намазанным клеем. Именно этого момента я и боялся. Но все-таки придется. Их двое против меня одного, а еще я дал слово – ему, пока не рожденному ребенку.

Фиона издает пронзительный вопль, от которого, кажется, трескается стекло, – и вдруг разом все смолкает. Ребенок рождается на свет: крошечная девочка, залитая кровью и белой творожистой субстанцией, багровая от гнева. Она с воплем делает свой самый первый вдох в этой проклятой жизни.

Вокруг начинается суета, возня, крики. А я стою, словно оглушенный.

– Девочка! – говорит акушерка. – Поздравляю, у вас родилась дочь!

Она обтирает ее, заворачивает в пеленку и кладет на руки Фионе. Кажется, у меня на глазах слезы.

Я присаживаюсь рядом с Фи на матрас.

– Ты чуть не опоздал, Дэн Райли, – говорит она, не отрывая взгляда от нашей дочки.

Подумать только, у меня дочь!

– Я же успел, – отвечаю. – Обещал ведь.

– Возьми ее, – говорит Фиона, протягивая ребенка. – Она твоя.

Мне в руки вкладывают сверток, и в тот же миг меня озаряет. Стоит лишь взглянуть в лицо новорожденной, и я понимаю, о чем говорила Бет Лоулер. Это чувство пробирает до костей – необъяснимый ослепительный прилив чистейшей любви.

У меня дочь!

Я всматриваюсь в крошечное личико: глаза плотно зажмурены, будто она не хочет открывать их и видеть, куда попала; нос торчит пуговкой, губы розовые, а мягкий темный, почти черный пушок волос – точь-в-точь как у матери. Дочь сопит у меня в руках, и запах ее чистоты, новизны, самой жизни наполняет мне ноздри и заливает любовью. Я даю себе клятву, что до конца своих дней буду беречь ее, защищать от любого зла, от безумия и боли, от всего дурного, что есть в этом мире.

– Она прекрасна, Фи, – говорю я, смеясь и плача одновременно. – Просто само совершенство.

Фиона бледная и измученная. Я целую ее в макушку.

– Как ее назовете? – спрашивает акушерка. – Уже выбрали имя?

– Нет, мы… – начинаю я.

– Джуно, – говорит Фиона. – Джуно Рэйчел Райли. – Она поднимает на меня взгляд. – Ты же не против, да? – Фи улыбается. – Мы всю беременность звали ее «Джуниор», пусть так и остается. А второе имя… ну, в память о Рэйчел.

В горле комок, будто из стекла. Сквозь слезы я почти ничего не вижу.

– Люблю тебя, Фи, – говорю хрипло. – Спасибо.