Черт!

– Есть еще кое-что, шеф. Прислали записи с камер на железнодорожном вокзале с того дня, когда Бет Лоулер ездила в Бристоль после убийства Эвана Лоулера.

– И что?

– Пожалуй, вам стоит приехать. И лучше побыстрее!

– Разворачивайся, Дэвис, – велю я. – И включай мигалки.

– Вот, – говорит Хардинг, указывая на экран. – Камера фиксирует появление Бет Лоулер на седьмой платформе. Смотрите – вот она.

Я вглядываюсь в изображение.

– Ну да, она ездила в Бристоль. Насколько знаю, это не преступление. Может, захотела навестить могилу Уэйнрайта, прокатиться на поезде… мало ли. Само по себе это ничего не доказывает.

– Да, но погодите, шеф. Сначала гляньте сюда. – Хардинг переключает картинку. – Смотрите на время. На первом экране – 9:37 утра, Бет Лоулер стоит на платформе номер семь, все верно?

Я наклоняюсь так близко, что почти касаюсь носом экрана.

– А вот – практически то же самое время, – продолжает Хардинг. – И она же через несколько секунд сходит с поезда из Бристоля. Камеры фиксируют ее дважды, в разных местах вокзала, практически одновременно.

– Как такое возможно? – удивляется Дэвис.

– Никак, – отвечает Хардинг. – Между третьей и седьмой платформой – триста двадцать семь ступеней. Даже Усэйн Болт не преодолел бы это расстояние за семь с половиной секунд.

Мысли вспыхивают одна за другой, как петарды в коробке.

– Может, на камерах сбилось время? Перемотай. И можно поставить два видео рядом?

– Мы уже проверили, шеф. На станции уверяют, что время на камерах выставлено верно.

Хардинг перематывает записи, выводит оба изображения на экран и останавливает воспроизведение.

Я всматриваюсь в монитор. Картинка зернистая, угол съемки неудачный, лиц толком не разобрать. Но очевидно, что перед нами один и тот же человек: та же прическа, та же одежда, та же сумка, даже стаканчик с кофе в руке. Мы втроем смотрим на экран и молчим; соображений ни у кого нет.

– Шеф? – В дверь просовывает голову Бейлис. Дождавшись кивка, она заходит. – Сол Беннет, тридцать восемь лет, наркоман из Бристоля. Умер от передозировки три дня назад, через неделю после Эвана Лоулера. Его обнаружил пожилой сосед. Жил с подружкой, Кэт… Кэтрин Паттерсон. Особа, мягко говоря, со сложной историей: много раз обращалась в полицию по поводу домашнего насилия, хотя в итоге не написала ни одного заявления. Ее тоже проверили, но в день смерти Беннета дамочку задержали в Саут-Миде за попытку кражи. Когда он умер, она находилась под стражей.

– Спасибо, Бейлис, – говорю я, и подчиненная выходит.

– Может, она спрятала пистолет по чьей-то просьбе? – предполагает Дэвис. – Оружие наше?

– Возможно. – Я постукиваю ручкой по губам. – Поговори с этой Кэтрин. Если нужно – привези ее сюда. Может, она знает, откуда взялось оружие и как оно попало к Беннету.

Бейлис кивает.

– Ах да, шеф, вас просил зайти Вудс. Говорит, срочно.

«Вот уж не сомневаюсь», – думаю я, глядя на две неподвижных картинки, и снова ощущаю знакомое зудящее чувство в голове: будто муха бьется о стенки черепа, пытаясь донести до меня нечто важное, но окончательно не оформившееся. Похоже, у Вудса действительно есть повод со мной поговорить.

С трудом держась на ногах, я добираюсь до квартиры, по пути заехав на круглосуточную заправку. Мороженого с печеньем и гедза там не оказалось, зато нашелся маленький стаканчик пломбира с шоколадной крошкой. Уже неплохо.

На часах три утра. Я проворачиваю в замке ключ. В гостиной работает телевизор; его свет бегает по стенам и ложится на старую мягкую мебель, которую я когда-то выбирал вместе с Рэйчел, а потом так и не сменил.

Фиона спит на диване, под животом у нее подушка, поддерживающая будущего наследника моих богатств. Я тихо сажусь на краешек рядом, а мороженое ставлю на стол. Оно уже немного подтаяло.

– Представь себе, малыш, – шепчу я, слегка касаясь круглого живота, – однажды все это будет твоим.

Фиона шевелится и приоткрывает глаза.

– Господи, Дэн… Который час?

– Поздно, – отвечаю я. – Или рано. Смотря как считать.

Она потягивается, хочет сесть, но не может, и я подаю ей руку.

– Тебе бы лечь в кровать, Фи, – говорю я.

– И остаться без мороженого с гедза? – Увидев жалкий пластиковый стаканчик, Фиона усмехается.

– Зато к нему дали ложечку, – хмыкаю я, протягивая пластиковый пакетик.

– Нам нужно поговорить, Дэн, – произносит она.

– О мороженом? – спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, о чем пойдет речь.

Фиона притворно хмурится.

– Нет, глупый, о…

Она кладет ладонь на круглый живот. Он такой большой, что пижамная кофта расходится на нем в стороны, а кожа натянута, как барабан. Меня вдруг накрывает простая мысль: до чего же она красивая, будто редкое хрупкое яйцо, к которому страшно прикоснуться. Рисковый я все-таки парень.

– Обо всем этом… о нас, – произносит она.

– А что с нами не так?

Я мысленно ругаю себя за глупость.

Фиона смотрит мне в глаза.

– Когда малыш появится на свет… – начинает она.

– Вы можете остаться здесь, – перебиваю я. – Все вместе, хотя бы на первое время. А дальше разберемся.

Моргнув, она опускает взгляд на живот и вздыхает.

– Я люблю тебя, Дэн, – говорит Фиона почти шепотом: так тихо, что я не уверен, не послышалось ли.

– Это гормоны, – улыбаюсь я, поглаживая ей щеку. – Читал, что во время беременности мозги у женщин превращаются в пудинг.

Она смеется, но глаз не поднимает.

– Наверное… – Голос стихает на полуслове.

– Кроватки, коляски, эти… как их… кресла-качалки – купим все, что надо. У нас еще пара недель в запасе, верно?

Фиона кивает.

– Ну вот. Поедем в выходные в этот огромный магазин…

– «Детский мир»?

Глаза у нее вспыхивают, и меня накрывает теплой волной.

– И выберешь все, что захочешь. Как-нибудь втиснемся, – говорю, оглядывая тесную гостиную. – Справимся.

– А ты будешь рядом? – спрашивает она. Я внутренне содрогаюсь: если Фиона заплачет, я пропал. Когда женщины пускают слезу, я начинаю пороть чушь. – На родах?

– Да, – отвечаю. – Буду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Хотелось бы верить, что мне удастся сдержать свое слово.

Фиона немного оживляется, берет мороженое и снимает крышечку.

– Кстати, я выполнила твою просьбу. Было непросто, но я покопалась, позвонила кому нужно, и…

– Ты про ту наводку? – спрашиваю я.

Сегодня так замотался, что почти забыл, как утром дал ей поручение.

Фиона смотрит на меня с ехидцей; в глазах так и читается: «Ты идиот, Дэн Райли, но я тебя прощаю».

– Да, Дэн, про ту наводку.

У нее к губе прилипла шоколадная крошка. Меня вдруг тянет ее поцеловать, но я остаюсь сидеть на месте. Меня всегда что-то останавливает.

– И?..

– Дилейни. Мартин Дилейни. Говорит тебе это имя что-нибудь? – Она зачерпывает очередную ложку мороженого.

– Да, – отвечаю я. – Боюсь, что говорит.

Октябрь 2019 года

Бет смотрит в окно на бассейн в саду и чувствует, как в ней поднимается и разрастается тошнота: будто волна бьется внутри, выворачивая желудок наизнанку. Неужели Марта и правда лежит там, под водой, в бетонной могиле? Или Эван блефовал, решив напоследок проявить жестокость? Как ни поверни, от этой мысли ее трясет. Больше всего злит то, что даже мертвый он умудряется играть с ней в свои любимые психологические игры, решив оставить за собой последнее слово.

Как ни странно, ее мучает не то, что она разворотила голову собственному мужу, а мысль о том, как бедная Марта, возможно, покоится в могиле – одна, безымянная и без положенных обрядов. Эван получил свое. Если нельзя добиться правосудия законным путем, приходится вершить его самой. Но делает ли это ее убийцей – хладнокровной, расчетливой, карающей за ту боль, ложь, извращения и муки, которые он причинил людям? Неужели она и правда нажала на курок? Взяла такой грех на душу? Это ведь ставит их на одну ступень, не так ли?..