Бет толкает дверь офиса «Лоулер и Ко» и, миновав изогнутую стойку ресепшена, решительно поднимается по ступенькам в холл.

– Эван у себя? – резко спрашивает она у молодой девушки с брекетами, такой юной, что ей, скорее всего, еще не наливают пиво в пабе.

Девушка не знает ее в лицо, но мгновенно понимает, что визит явно не дружеский.

– Я уточню, – неуверенно улыбается она, сверкая металлом во рту. – Как вас представить?

– Не надо, обойдусь, – бросает Бет и направляется к двойным дверям, ведущим в кабинет Эвана.

– Здравствуй, Шанна, – кивает она секретарше, которая, подняв голову от бумаг, явно удивляется ее появлению.

Бет никогда не любила эту надменную стерву с натянутой улыбкой и прищуром – слишком уж много она о себе воображала. Наверняка Шанна третирует девчонку с брекетами, не давая ей ступить и шагу. Вполне в ее духе.

– Здравствуйте, Бет, – сладко мурлычет та, растягивая губы в притворной улыбке. – Приятно вас видеть – давненько вы у нас не появлялись.

Все самообладание, что осталось у Бет, уходит на то, чтобы не послать нахалку к черту.

– Боюсь, Эвана сейчас нет на месте, но вы можете передать ему сообщение. Что-то срочное случилось? Все ли в порядке? – произносит Шанна, прекрасно зная про развод и последовавший за ним скандал. Просто она наслаждается моментом. – Кстати, слышала про вашу мать. Примите…

– Да пошла ты на хрен, сука, – шипит Бет и протискивается мимо нее в кабинет Эвана.

– Что?! Эй! Бет, не смейте! Туда нельзя… – визжит Шанна.

– Это мы еще посмотрим, – бурчит Бет себе под нос.

Заметив, как Шанна хватается за трубку телефона, она быстро запирает за собой дверь, задвигает жалюзи и начинает обыскивать кабинет. Бет и сама толком не знает, что именно ищет, но уверена, что здесь должна быть зацепка, способная доказать вину Эвана – ведь это он подставил Ника. Наверняка в кабинете хранится нечто важное, что можно предоставить полиции как свидетельство его злого умысла.

Невольно вспоминается, с каким видом Ник вернулся из участка на следующий день после ареста – будто внутри него что-то сломалось. Дома его ждала такая же разбитая горем Бет, оставшаяся без матери и дочери разом. Они сели друг напротив друга за кухонный стол, вытянули руки и соприкоснулись пальцами. Долго не могли сказать ни слова. Дом, как всегда, выглядел чистым и опрятным, но на самом деле здесь царила разруха, будто после ядерного взрыва: формально все цело, однако прежняя жизнь превратилась в руины.

Ник заговорил первым:

– Господи, Бет… Боже мой…

Она посмотрела ему в глаза и увидела в них страх.

– Прости… – прошептал он. – Мне ужасно жаль.

И заплакал. Они поняли: теперь все изменится. Навсегда.

С тех пор Бет заперла свое горе внутри. Даже на похоронах матери она не смогла выдавить ни слезинки. «Вот стерва!» – наверняка подумали про нее люди.

Лили не позволили проститься с бабушкой: Эван заявил, что «девочке нечего делать на кладбище – лишь психику ломать».

Ломать психику – подумать только!

– Знаешь, что действительно ломает психику, Эван? – кричала Бет ему в трубку. – Это когда ты промываешь мозги собственной дочери, заставляешь ее лгать и внушаешь, что мать не любит ее и не хочет видеть! Когда лишаешь ее самого близкого человека! Ты хоть понимаешь, что ты с ней делаешь? Из-за тебя она осталась без бабушки! Как ты смеешь? Зачем? Ты отказываешься дать мне развод, крадешь со счета все деньги – а там были и мои, между прочим, те, что я заработала сама, своим собственным трудом! Тебе это так просто с рук не сойдет… Я хоть сдохну, но заставлю тебя пожалеть. Слышишь, Эван?..

– Ты расстроена из-за матери, Бет, понимаю, – снисходительно сказал он. – Я это учту. Но Лили и без того пришлось несладко… – Он сделал паузу. – Послушай… почему бы тебе не вернуться домой? Давай снова жить вместе, втроем… Я позабочусь о вас обеих, и…

– Только через мой труп!

Эван тяжело вздохнул:

– Тогда встретимся в аду, Бетани.

На похороны Эван прислал огромный букет лилий, но Бет выбросила его в мусорное ведро. Мать она оплачет потом, когда все закончится. А пока нужно бороться: за Ника, Лили, за их будущее и за саму себя.

– Мы справимся, – сказала она, обнимая Ника. – Мама всегда говорила, что, если ты прав, бояться нечего. Против правды не поспоришь.

Но по опущенным плечам она видела: Ник уже сломался.

– Меня считают извращенцем, Бет, извращенцем и п-п… педофилом… Мое имя полощут в газетах… полиция замучила допросами… и те картинки в компьютере… Я ведь правда не знаю, откуда они взялись – ты же веришь мне, да? Мне их подбросили… Эван или кто-то другой… он взломал кабинет и… Ты же знаешь, я бы никогда…

– Тихо, родной… тихо, – шептала Бет, удивляясь силе, которая вдруг в ней проснулась. Казалось, за плечом у нее встал дух матери.

Ник обнял ее так крепко, что она уже не понимала, где заканчивается ее тело и начинается его. Они лежали обнаженные, прижимаясь друг к другу, как испуганные дети в темноте.

– У него деньги, Бет, и немалые связи… и эта масонская ложа, куда он ходит… там все сплошь адвокаты, врачи и политики: люди при власти, со статусом… Нам с ними не тягаться. Мне, скорее всего, дадут реальный срок и до конца жизни будут считать насильником. Я не смогу найти работу… Меня будут презирать. Я стану изгоем.

– Никто не поверит, – сказала Бет – и сама услышала, насколько неискренне это звучит.

– Мне надо уехать, – заявил вдруг Ник, выбираясь из ее объятий и садясь на кровати. Он провел пальцами по лицу, будто постарев за ночь на несколько лет. – Тогда ты сможешь вернуть себе Лили. Сумеешь все забыть. Эван именно этого и добивается. Он разрушил мою жизнь и твою тоже… Ты осталась без матери… потеряла дочь. Все из-за меня. Это я виноват.

Бет тоже села, подогнув колени. Развернулась к нему и крепко взяла Ника за руки.

– Нет. Ты ни в чем не виноват. Только он один. Бегать мы не будем. Нам скрывать нечего. Мы должны верить в правду и в правосудие. И еще друг в друга… – Голос сорвался: в нем смешались страх после пережитого и ужас от предстоящей битвы. – Надо набраться сил, Ник. Нельзя позволить Эвану творить все, что ему вздумается. Нельзя, чтобы он победил.

Но, произнося это, она видела в глазах Ника отчаяние.

– Пожалуйста…

Бет снова заплакала, и он большим пальцем стер слезу с ее щеки. Огромные руки, привыкшие копать землю, касались ее лица мягко, почти невесомо, будто кашемир.

– Знаешь, что говорят, когда оказываешься в аду? – спросила Бет.

Ник тихо фыркнул, и в этом выдохе прозвучала тяжелая обреченность.

– Надо идти дальше.

Октябрь 2018 года

До суда Ника оставили под домашним арестом. Его отпустили под залог, установили комендантский час и надели браслет – в общем, унизили по полной. Имя полоскали во всех местных газетах. Бет не понимала, откуда журналисты узнали про арест и как оказались возле их дома в самый подходящий момент, когда Ника усаживали в полицейскую машину. Впрочем, одна догадка у нее имелась. Должно быть, им сообщил Эван. Откуда еще могли узнать? Она была уверена, что именно он подбросил ту мерзость на компьютер Ника. Как-то раз вечером Ник обмолвился, что в его кабинет кто-то забрался: окно оказалось открытым, хотя он был уверен, что перед уходом запер его. Но поскольку ничего не пропало, он пожал плечами и обо всем забыл. А теперь пришлось вспомнить.

Провернул ли Эван все в одиночку или у него были помощники? Нужно собрать улики: такие, что оправдают Ника и выведут Эвана на чистую воду, выставив его подлецом и сволочью. Пусть это Эвана посадят в полицейскую машину и увезут как последнего преступника!

Вчера Бет разговаривала с той мерзкой женщиной – Мирандой, матерью Имоджен. Она хотела отвезти ее в полицию, чтобы та рассказала следователям, откуда у Лили появился синяк, который приписали Нику. Она выяснила адрес, пришла к ее дому и сразу заметила у крыльца новенький «Бентли». Когда Миранда открыла дверь и увидела Бет, на ее лице отразились ужас и растерянность.