– У него в квартире была звукоизоляция.

– Зачем?

Она снова пожимает плечами, уже почти насмешливо:

– А зачем ее делают?

– Можете рассказать о ваших встречах с мистером Лоулером что-нибудь интересное или важное?

Она улыбается:

– Зависит от того, что именно, детектив, вы считаете важным.

Я смотрю ей в глаза. Они карие, почти черные, и за этой чернотой – пустота, будто там давно погас свет.

– Вы хорошо с ним ладили? Он всегда платил вовремя? Делал ли вам подарки?

Она закатывает глаза – ей скучно.

– Человека убили, Светлана, – мягко напоминаю я. – Выстрелили в голову и бросили гнить. Жестоко и бессердечно. Вы не знаете, кто мог бы это сделать?

На ее лице наконец что-то дрогнуло – именно этого я и добивался.

– У меня есть алиби на тот день, когда он умер, – возмущенно говорит Светлана. – Можете проверить в агентстве. Или у клиента, в отеле, по камерам…

– Уже проверили, – улыбаюсь я, хотя улыбка больше похожа на оскал.

– Не вздумайте повесить это убийство на меня! Я не особенно его любила, но смерти ему не желала. Эван был хорошим клиентом, пусть даже иногда… И платил он щедро – больше, чем требовалось.

– За что именно?

Светлана снова надевает маску холодной невозмутимости, возвращаясь в привычное ей состояние.

– У него были особые предпочтения. Ну, вы понимаете.

– Нет, не понимаю. Объясните.

Вскинув тонкую изогнутую бровь, Светлана встает и уходит в спальню. Через несколько минут возвращается.

– Вроде таких, – говорит она и бросает на диван предметы один за другим: сбрую, веревку, блестящую черную маску, плетку, кляп и наручники.

Дэвис украдкой косится на меня.

– Значит, он любил БДСМ? Увлекался садо-мазо?

Мне хочется спросить, откуда у Дэвис такие познания в этой теме, но оставлю шутку на потом.

Светлана криво улыбается.

– А вы умны, детектив, – произносит она с легким сарказмом.

– Выходит, он был извращенцем? Любил, когда его связывают и все такое?

Светлана удобнее устраивается на диване, и черная шелковая блузка опасно приоткрывает искусственную грудь.

– Не его, – говорит она. – Меня. Ему нравилось связывать меня, хлестать, затыкать мне рот, использовать дилдо. – Она перечисляет все так, будто читает перечень покупок. – Я, детектив, специализируюсь на подобного рода развлечениях. Обычно это мне приходится доминировать, но Эван… да и некоторые другие мужчины хорошо платят за такие услуги. Хотя… – Она обрывает себя на полуслове.

– Хотя что?

Светлана в который раз пожимает плечами.

– Он просил меня кое-что сделать, но я отказывалась даже за большие деньги.

Мне трудно в это поверить, но виду я не подаю.

– О чем речь, Светлана?

На миг в ее глазах мелькает нечто похожее на страх, и маска спадает, делая ее неожиданно живой.

Вздохнув, Светлана отводит взгляд и нехотя говорит:

– Ему нравилось мучить меня… иногда он просил разыграть сцены с изнасилованием, иногда просил позволения… порезать меня.

– Порезать? Разве не в этом суть садо-мазо?

Светлана смеется, будто я ничего не понимаю.

– А вы из тех, кто предпочитает классику, да, детектив?

Я молчу – похоже, она намеренно пытается смутить меня и даже унизить. Лежащий на диване огромный черный дилдо вызывает чувство гадливости.

– Суть в том, чтобы это нравилось обоим, детектив Райли.

Странно, что эскортница запомнила мое имя, и еще более странно – что она произнесла его вслух.

– Мне не нравится идея быть изнасилованной или избитой до полусмерти.

– Понимаю вас.

– Что заставило прекратить с ним встречи? – спрашивает Дэвис, опережая меня.

Светлана откидывает черные волосы с плеч, обнажая бледную шею. Сейчас она до неприличия похожа на молодую Мортишу Аддамс.

– Вот это, – говорит она, указав на большой уродливый шрам. Рана, что его оставила, явно была глубокой: рубец до сих пор красный и припухший.

– Это он сделал?

Светлана пожимает плечами, и мне хочется встряхнуть ее так, чтобы с нее наконец осыпались все украшения вместе с наращенными ресницами.

– Да. Один раз зашел слишком далеко, и я попала в больницу. Пришлось накладывать швы. После этого я отказалась с ним встречаться.

– Вы не сообщили о нападении в полицию?

Светлана в сотый раз пожимает плечами.

– Нет.

– Почему? – тоже спрашивает Дэвис. – Попали в больницу, получили шрам… Почему же не заявили? Боялись? Он угрожал вам?

– Нет…

– Тогда что? – не унимаюсь я.

Светлана неловко опускает глаза.

– С одной стороны, я рада, что он мертв; той ночью он повел себя как настоящая скотина. Я видела по его глазам, что он хочет причинить мне боль, хоть я и просила остановиться. Эван был не таким, каким казался внешне. Не думаю, что он любил женщин. Ему хотелось доминировать и унижать. Бывают такие мужчины – что поделаешь. – Она снова пожимает плечами. Похоже, у нее это нервный тик. – В основном всякие неудачники, но Эван… – Она смотрит на меня. – Мне кажется, он собирался меня убить.

– Где это произошло? – уточняет Дэвис.

– В той самой квартире, в апартаментах «Малберриз». Там очень тихо. Никто не слышит криков, – добавляет Светлана зловеще.

И выстрелов тоже. Никто не услышал, как оборвалась жизнь Эвана Лоулера. Никто ничего не заметил.

– Раз все зашло слишком далеко, почему вы не заявили в полицию? – снова спрашиваю я.

Ей не хочется отвечать. Светлана надолго замолкает.

– Он заплатил, – наконец произносит она.

– Сколько?

– Много.

– Насколько много?

Она закуривает еще одну сигарету и резко выпускает дым из накачанных губ.

– В общей сложности около ста тысяч фунтов. Может, и больше, если считать подарки, которые прислали после. Зажигалка «Картье» – вот эта. – Она поднимает ее. – И украшения: «Кабошон», «Сваровски»…

– Значит, он купил ваше молчание.

– Мы пришли к взаимопониманию, – уточняет Светлана.

– И стоило оно того? Если за сто тысяч вас чуть не убили?

Она пожимает плечами и бросает на меня ехидный взгляд, будто сам вопрос кажется ей глупым. Для таких, как Светлана, наверное, так и есть.

– Что ж, – говорю я, скорее для Дэвис, чем для нее, – похоже, наш «славный парень» был не таким уж и замечательным. Благодарю вас, Светлана. Или, может, лучше называть вас Соней?

Она удивленно вскидывает бровь и криво улыбается. Лицо в тот же миг меняется до неузнаваемости.

– Знаете, есть такая поговорка, детектив, – произносит женщина с неожиданно идеальным кокни-акцентом. – Не судите книгу по обложке.

Октябрь 2018 года

Прошло четыре недели с тех пор, как Бет похоронила мать, но оплакать ее возможности не нашлось. Разум и сердце отказывались понимать, что Лилианны больше нет. Казалось, будто она все еще рядом: стоит только поднять трубку – и услышишь звонкий голос с певучими интонациями и веселый смех, похожий на перезвон колокольчиков. Бет не верилось, что она больше не увидит маминой улыбки или приподнятых уголков губ, готовых расплыться в широкую радостную ухмылку. Мать была ее опорой, надежной гаванью, где можно укрыться от самых страшных штормов. Это был остров, где Бет находила покой, уют и безусловную любовь. Куда же ей плыть теперь?..

Не раз наблюдая в больнице чужое горе, Бет частенько думала о том, каково это – потерять близкого человека. Работа медсестрой неизбежно толкает к подобного рода мыслям. Представляя себе безутешную скорбь и нестерпимую боль, разрывающую сердце, она порой ночами плакала в подушку от страха, что настанет день, когда мать покинет ее. Но тогда это было лишь фантазией, тенью грядущего. А теперь все случилось всерьез, и оказалось, что прежние представления о горе были только бледным намеком на то, что люди чувствуют в реальности.

Шок от смерти матери, которая скончалась прямо там, на полу кухни, заморозил в Бет все живое. Казалось, в тот момент она перестала быть человеком. Она снова и снова прокручивала в голове ту сцену: как отчаянно пыталась реанимировать Лилианну, яростно надавливая ей на грудь, пока не примчались медики и не оттащили ее силой, а она выла на одной протяжной ноте, словно банши. Бет сразу поняла, что матери больше нет: еще до того, как в кухню ворвались медики в зеленой униформе. Она почувствовала это в тот самый миг, когда душа покинула тело. Все происходило как в сюрреалистическом сне, в кошмаре, будто с кем-то другим: например, с актером в фильме ужасов. Только это не был сон. Все было взаправду.