Кэт с облегчением вздыхает. Ушел, хоть и ненадолго. Теперь можно отдохнуть. Морщась от боли, вымотанная до предела, она переворачивается на спину и обводит взглядом их жилье: крошечную, темную, сырую квартирку с закутком вместо кухни и санузлом, где не развернешься. Хуже жилья не бывает – разве что в трущобах под мостом. Впрочем, там она скоро и окажется, если не уйдет от Сола.

Кэт вспоминает те далекие годы, когда после рождения Кая им дали муниципальную квартиру. Она была скромной: две комнатки, ванная, кухня, гостиная и маленький балкон, где помещались только два стула и велосипед Кая. По сравнению с нынешней каморкой – Букингемский дворец. В конце концов их оттуда выгнали; за что именно, она уже и не помнит: за наркотики ли, асоциальное поведение, за шум или долги по аренде – причин могло быть много. Они долго скитались из угла в угол: жили то у ее матери, то у его родни, потом у приятелей в трейлере, в комнатушке над магазином, откуда их тоже быстро выгнали…

Все всегда повторялось. Сол клялся, что изменится, бросит наркотики, но его хватало лишь на пару недель. Он обманывал ее, вселяя ложную надежду, что в этот раз будет по-другому. И снова та же петля, замкнутый круг, проклятая карусель, с которой никак не сойти. Кэт стала пленницей собственных надежд. В конце концов она научилась терпеть побои; они вошли в привычку.

А вот Каю приходилось несладко. Когда ему исполнилось десять, его забрали соцслужбы и отдали в приемную семью. Для Кэт это стало трагедией, но она смирилась, надеясь, что с чужими людьми сыну будет лучше. Теперь ему семнадцать; он ушел в армию и служит в Плимуте. Она пишет ему письма десятками, но ответил он только один раз: потребовал, чтобы она либо ушла от отца, либо навсегда забыла, что у нее есть сын. Кай писал, что любит ее и не хочет ни в чем винить, однако Кэт знала за собой вину – да и как же иначе? Она подвела сына, подвела Коди и саму себя.

«Попробуешь сбежать, Кэт, – и я тебя найду. Костьми лягу, но тебя достану». Эти слова она слышала так часто, что поверила в них. Сол обязательно исполнит свои угрозы.

Но после того, что он сделал с их нерожденным сыном, все должно измениться.

В дверь стучат. Кэт невольно стонет: неужели Сол вернулся? Она надеялась, что он накачается дурью и проспит в притоне всю ночь. Стук повторяется, уже сильнее. Придется открыть, иначе он вышибет дверь. Кэт с трудом поднимается и, шаркая ногами, словно старуха, бредет к выходу.

– Святый господи, что с тобой такое? – слышит она и замирает.

На пороге стоит соседка, старая ирландка Нив из квартиры напротив. Иногда они перекидывались парой слов, хотя Кэт старалась ни с кем не заводить дружбы: Солу не нравилось, что она болтает с посторонними. Он не любил, когда она открывает рот.

Оставив дверь открытой, Кэт медленно плетется обратно к кровати. Надо лечь, иначе упадет. Нив заходит и закрывает за собой дверь.

– Господи помилуй, – бормочет она, оглядывая грязную каморку и неодобрительно цокая языком. – Я пришла узнать, как ты, деточка. Слышала про твоего крошку… Да, дела… Ты совсем плоха, милочка. Дай хоть воды принесу.

Кэт молчит.

Пробравшись сквозь хлам к кухонному уголку, соседка наливает воды из-под крана и протягивает Кэт стакан.

– Выпей… и вот, возьми. – Она достает блистер с таблетками. – Обезболивающее. Но тебе нужно к врачу. Срочно!

Кэт глотает таблетки, не сказав ни слова. Соседка смотрит на нее с почти осязаемой жалостью.

– Послушай, Кэт, золотце… Так больше нельзя. Если все будет продолжаться, это плохо кончится.

Кэт не понимает, почему снова виновата она. Почему никто не скажет: «Пора остановить Сола, пока он еще кого-нибудь не убил». Всегда одно и то же: «ты должна», «ты обязана». Неужели люди не видят: у нее просто нет сил. Она живет, как в клетке. Вся энергия уходит на то, чтобы подняться утром с кровати и дотянуть до вечера.

– Он убил вашего ребенка, Кэтрин. Следующей будешь ты, понимаешь? Ты и так еле держишься… – Старуха качает головой, громко цокая языком. – Неужто за тебя некому вступиться? Мать, родня какая-нибудь… полиция, в конце концов?

Кэт обращалась в полицию десятки раз. Звонила сама, звонили соседи и мать. Приезжали патрульные, составляли протокол, иногда увозили Сола в участок. Но этим обычно все и заканчивалось – Кэт всякий раз забирала заявление, опасаясь мести.

«Если я из-за тебя сяду, – говорил он, – то, когда выйду, убью. Тебя, твою мать и сестру с сыном. Сначала их – чтобы ты видела, – а потом и тебя».

Может, для посторонних это звучало как бред наркомана, пустая угроза. Но Кэт не сомневалась, что Сол исполнит свое обещание. Она знала, на что он способен. Знала и то, что сама почти такая же, как и он: сломанная, с выжженной душой и лишенная воли. От Кэтрин Паттерсон ничего не осталось. Только тень, послушный зомби Сола Беннета.

– У меня никого нет, Нив, – шепчет она и снова принимается плакать.

Нив гладит ее по волосам, мягко бормоча:

– Слушай меня, деточка; слушай старую женщину, которая прошла через огонь и воду столько раз, что тебе и не снилось. Ты молодая, Кэтрин. Красивая. Умная. Сейчас главное – найти в себе силы, уйти и никогда не оглядываться. Тебе кажется, что выхода нет, но это не так. Нужно просто приглядеться. Очень внимательно.

Кэт зарывается лицом в ладони и воет в голос. Перед глазами стоит личико Коди: бледное, почти ангельское.

– Разозлись, деточка, как следует. И пойми: все, хватит. Ты можешь начать жизнь заново. Позабыть все как страшный сон и быть счастливой. У тебя есть шанс, Кэтрин.

Но как это сделать? Как забыть? Она потеряла все: и детей, и семью, и дом, и друзей, и будущее, и саму себя… У нее отняли даже возможность стать матерью: врачи сказали, что после случившегося родить она больше не сможет. Ей незачем жить.

– Тебе только кажется, что идти некуда, – продолжает Нив. – Но ты должна бороться. В память о детях. Ради себя самой.

Наклоняясь ближе, Нив обдает Кэт тяжелым запахом перегара.

– Для меня-то уже поздно, я совсем старуха, – говорит она. – Мне бы дожить свои деньки с телевизором, книжками да бутылкой виски. Здесь я оказалась только потому, что побоялась посмотреть в лицо своим страхам. Но если бы мне дали шанс… Жизнь, Кэтрин, это ценный подарок. Дар самого Господа. Он только твой и ничей больше. Не растрачивай его попусту – ни ради Сола, ни ради кого бы то ни было еще. Особенно ради тех, кто этого не заслуживает.

Она вынимает из кармана фляжку, делает глоток и протягивает Кэтрин.

– Выпей, деточка. Поможет.

Кэт послушно глотает. Горькая жидкость обжигает горло, и она заходится кашлем.

– Разве он мало у тебя отнял? – продолжает Нив. – Сначала забрали Кая, теперь умер малыш… Все родные отвернулись, потому что не могут смотреть, как ты себя губишь…

Нив гладит ее по волосам, и от этого становится легче, почти спокойнее. От непривычной ласки хочется закрыть глаза и больше никогда не просыпаться.

– У меня есть подруга в Лондоне – Айви. Точнее, подруга моей сестры, но женщина она надежная, будто кремень. У нее свой дом. Я попробую договориться, чтобы ты пожила у нее какое-то время, спряталась. Думаешь, Сол станет тебя искать? Да он по лестнице-то взобраться не может, потому что вечно обдолбанный. Мозгов у него – курам на смех.

Кэт глухо стонет, разрываемая изнутри тысячей противоречивых чувств. Эта неожиданная доброта почти незнакомой женщины убивает. Она давно разучилась принимать добро; оно стало чужим и пугающим.

– Я попробую что-нибудь сделать, – говорит Нив. – Напишу ей. Телефона у нее нет, она не любит технику, есть такие люди. И правильно, если честно. Раньше ведь жили как-то без этих железяк – и ничего, обходились.

Внезапно Кэт пронзает резкая боль внизу живота. Она вскрикивает, а Нив тяжело вздыхает и гладит ее по макушке.

– Ну-ну, деточка, терпи… Как только поправишься, дай себе слово, что решишься сбежать. Не ради себя, так ради ребенка, который должен был родиться и лежать сейчас на руках у мамочки.