Пока еще не было.

Бет переминалась с ноги на ногу, не зная, как сказать ему правду.

– Мы… мы с Ником покупаем дом. Для нас троих. Будем жить все вместе. Совсем рядом, так что тебе не придется далеко ездить к дочери.

Она ждала ответа, но Эван молчал. Тишина тянулась мучительно долго.

– Ладно, Бет, – наконец выдохнул он. В этот момент Лили выбежала к двери с новым рюкзачком.

– Смотри, папа! Смотри, что Никки мне купил! – закричала она, сияя от восторга и показывая свое сокровище, с которым теперь даже спала. – Сумка со свинкой Пеппой!

Бет никогда не умела разгадывать эмоции Эвана. Муж всегда был для нее закрытой книгой: холодный, сдержанный, будто отгородившийся толстой стеной. Ей казалось, у него такой характер: замкнутый и немного стеснительный… Но сейчас, в этот миг, она впервые заметила в его глазах проблеск ненависти.

– Садись в машину, солнышко, – сказал Эван, щелкнув ключом от «Рендж-Ровера». – Папа сейчас придет.

Бет улыбнулась вслед дочери.

– На этой неделе мы водили ее в парк аттракционов… ей так понравилось. И… послушай, Эван, я просто хочу, чтобы ты знал: Лили прекрасно ладит с Ником. Ей с ним спокойно, все хорошо… Я объяснила, насколько могла, что мы с тобой по-прежнему любим ее, но жить вместе уже не сможем. И сказала, что теперь она будет проводить с папой гораздо больше времени, и…

– Да замолчи ты, наконец! Заткнись к черту! – выпалил он так резко, что Бет вздрогнула и отшатнулась.

Слова застряли у нее в горле. Она изумленно уставилась на мужа.

– Я привезу ее обратно к пяти. И запомни то, что я сейчас скажу, – произнес Эван тихо, но холодно, оборачиваясь и указывая на нее пальцем. – Все началось из-за тебя. Это ты виновата.

Май 2019 года

– Кэт… КЭТ! – Голос громко раздается в ухе, вырывая ее из липкого потного забытья.

– Что? Чего тебе надо, Сол? – хрипит она. Ей так плохо, что Кэт не способна оторвать голову от подушки. Температура скачет: бросает то в жар, то в озноб. С какой-то усталой надеждой Кэт думает, что, может быть, наконец умрет. – Я болею, Сол. Мне нужен врач…

Боль внизу живота за несколько дней превратилась из редкой в постоянную – изнуряющую и выворачивающую наизнанку, словно матка выпала из нее вместе с ребенком. Прошло почти восемь недель, а кровь все еще льется, малиновыми пятнами на белье напоминая о случившемся всякий раз, когда Кэт заходит в туалет.

«Твой сын умер. Ты позволила ему убить своего сына».

В больнице к ней приходила полиция – расспрашивали про «аварию», в которую она якобы попала. Сол – заботливый, ласковый, убитый горем – не отходил от койки ни на шаг. Он гладил Кэт лицо с такой трогательной нежностью, что его чувства казались почти настоящими. Может, в нем, где-то в глубоко измученной душе, и правда еще теплилось что-то живое?

– Прости, Кэт, – шептал он ей на ухо до прихода полиции, обдавая перегаром так, что ее начинало тошнить. – Пожалуйста, прости меня, малышка. Я не хотел… не хотел, чтобы так вышло. Я потерял голову… Мне нужна помощь, Кэт. Не дай им упрятать меня за решетку, пожалуйста… Ты одна сможешь мне помочь. Ты ведь знаешь, как я тебя люблю. Я люблю тебя, Кэт. Извини, что ударил. Прости за все… – Он вытер нос о грязный рукав и посмотрел ей в глаза. – Ты ведь моя девочка, Кэт. Только моя. А я – твой мужчина. Мы с тобой одно целое, малышка, и ты это знаешь. В горе и в радости, помнишь? Я стану другим, честное слово. Это все наркотики, Кэт, они меня ломают… Я без тебя не смогу. – Он уронил голову ей на грудь, заставив скривиться от боли. – У нас еще будет ребенок. Я все исправлю. Только не дай им меня посадить!

Кэт всматривалась в его умоляющие глаза и на миг увидела в них отблеск прежнего Сола: наглого весельчака, способного очаровать кого угодно; того, кто клялся любить ее и оберегать от всех бед. Но свет в его глазах давно угас – он зарос тьмой, превратившись в крошечные искры. Теперь она понимала: вернуть ничего не получится. Сол Беннет исчез, а его место заняло чудовище. Простить его невозможно. Он убил их сына – а вместе с ним и ее последнюю надежду. Теперь ей предстоит оплакивать не только ребенка, но и любимого мужчину.

От полиции она отмахнулась, как могла, хотя те переглядывались, слушая ее сказки про «аварию».

– Хватит его покрывать, Кэт, – шепнула напоследок женщина в униформе. – Такое не прощают.

Однако Кэт стояла на своем. Она знала: стоит сказать правду – и ее отправят в приют, а Сола, скорее всего, в тюрьму. Но ненадолго. Через несколько месяцев он выйдет, и все начнется заново. Он не понесет заслуженного наказания. Справедливость придется искать самой.

– Мне нужны деньги, Кэт. Где твой кошелек?

Ей не хотелось, чтобы он рылся в ее сумке, трогал вещи и вообще был рядом. От былого раскаяния в Соле не осталось и следа – оно сгорело быстрее бенгальской свечки.

– У меня нет денег, – прохрипела она. – Мне нужен врач.

Он не слушал. Рылся в ее сумке, швырял вещи, злился.

– Есть, сука, я же знаю, что есть! Ты получаешь пособие раз в месяц, по средам. Мне нужны деньги!

Можно не спрашивать зачем.

– Эти деньги нам на квартиру, Сол. На еду и на счета. Еще мне нужны лекарства… Пожалуйста, Сол, позвони врачу, мне совсем плохо.

– Скажи, где кошелек, Кэт, и я приведу доктора. Договорились?

Она стонет и хочет перевернуться, но боль пронзает тело, и Кэт застывает на середине движения. Внутри все будто пылает огнем.

– Как тебя вообще угораздило заболеть? – раздраженно бросает Сол.

Как ее угораздило? И он смеет спрашивать? Кэт хотела бы возмутиться, но сил уже нет. Она пересекла ту черту, за которой человек перестает чувствовать.

– Кажется, у меня началось воспаление… – рассеянно бормочет она, словно стоит на краю обрыва, готовая сорваться в бездну.

Сол продолжает рыться в их тесной захламленной комнатушке, разбрасывая одежду, обувь и все, что попадается под руку. Ему нужны деньги на очередную дозу.

– Воспаление? И чего же: уха, зуба?.. А?

Ярость внутри нее разгорается еще сильнее. Кэт готова его убить. И себя вместе с ним – лишь бы не чувствовать этой муки: ни в теле, ни в душе.

– Прошу тебя, Сол… Мне нужен врач. Ты обещал, клялся – никаких наркотиков. Посмотри, что они с тобой делают… и со мной… с нами…

Он резко наклоняется, хватает ее за спутанные мокрые волосы и вздергивает голову.

– Просто отдай мне кошелек, мать твою, Кэтрин!

У нее нет сил сопротивляться: ни физических, ни душевных. Она сдалась уже очень давно.

– У нас был сын, Сол, помнишь? Мальчик, которого ты убил в моем животе. Наш ребенок, твоя плоть и кровь. Ты даже ничего о нем не спросил. Как он выглядел, были ли у него волосы, чем он пах… Тебе все равно. Ты убил собственного сына, и тебе плевать…

Кэт плачет. Слезы бессмысленны, пустая трата сил; они смешиваются с потом на лице. Сол грубо отталкивает ее, и она падает обратно на мокрую подушку. Он брезгливо отворачивается.

– Врачи сказали, что детей у меня больше не будет. Слишком все внутри повреждено, я никогда не смогу забеременеть.

Он делает вид, что не слышит, продолжая искать сумку. Жалкий, гнилой человек.

– Где кошелек, Кэт? – негромко произносит он, но в голосе отчетливо слышится злость.

– В ванной, за дверью, под полотенцем, – обреченно шепчет она.

Что толку сопротивляться. Он все равно найдет. Ей хочется одного: чтобы он ушел, оставил ее в покое, и она могла выплакать горе и побыть одной. Тело, измученное болезнью, не вынесет очередных побоев.

Сол бросается в крошечную ванную, хватает сумку, судорожно роется в ней и, наконец, находит кошелек.

– Я вернусь с лекарствами, девочка моя. И с китайской едой, твоей любимой. – Он целует ее в мокрую макушку. – Все будет хорошо, Кэт. Мы справимся, как всегда.

Нежно проведя тыльной стороной ладони по ее щеке, он выскакивает за дверь и с грохотом ее захлопывает.