Я все равно не успокаиваюсь.

– Как насчет Мариссы Уайлдер? На нее есть что-нибудь?

– Мы обо всем позаботились. Теперь вопросы, которые у меня есть для вас…

Я подробно рассказываю ему обо всем, что могу вспомнить, но этого немного, поскольку я была в отключке почти каждый раз, когда кто-то умирал. Отсутствие прогресса заставляет меня волноваться за Тристана и Уэса. Они не в безопасности. Пока еще нет.

– Угадайте, кто вернулся! – говорит Тристан Брент, когда заходит в двери «Кантины» дождливым мартовским вечером, держа в руках пакеты с подарками.

О нет.

– Эй! – говорю я. – Как прошла твоя поездка?

Он пробыл в Европе на месяц дольше, чем я ожидала. Что означало дополнительный месяц покоя для меня.

– О, все было изумительно. Жаль, что пришлось вернуться, – говорит он, шлепая пакеты на барную стойку.

Мне тоже, думаю я про себя.

– Ну, – говорю я. – Расскажи мне все про нее.

Тристан рассказывает мне все про рождественские рынки в Германии, про то, как Эйфелева башня в Париже сверкает ночью, и про руины Рима. Когда мы не заняты с посетителями, мы просматриваем миллионы фотографий у него в телефоне. К тому времени, как он завершает рассказ обо всем этом, наша смена заканчивается. Я запираю дверь, и мы начинаем уборку.

– Как тут были дела, пока меня не было? – спрашивает он. – Ты вообще разобралась с этой ситуацией со странной запиской, про которую ты мне рассказывала?

– На самом деле забавно, что ты спросил. Мне нужно с тобой поговорить кое о чем.

Я следую за Тристаном к холодильному помещению, в то время как он проходится по списку задач перед закрытием. Он проверяет даты на стейках и курятине, записывая новые даты на том, что привезли сегодня. Я захожу внутрь вместе с ним, позволяя двери закрыться позади меня.

– Итак, эм, дай-ка подумать, как бы мне это объяснить…

Тристан выжидательно поднимает на меня взгляд.

– У меня есть дневник, и каждый раз, когда кто-то разбивает мне сердце, я пишу для него выдуманную надгробную речь, как будто бы он умер. И кто-то забрал мой дневник, и теперь он убивает всех в нем и оставляет страницу из моего дневника на месте преступления, пытаясь подставить меня. И, э… ты в дневнике. На самом деле твое имя следующее, так что…

Он смотрит на меня некоторое время в белом свете холодильника, прежде чем рассмеяться; его дыхание вырывается облачками в прохладном воздухе.

– Это шутка? Это ты прямо сейчас пытаешься разыграть меня или что? Надо отдать тебе должное, это креативно.

– Увы, нет, – говорю я.

Он моргает, глядя на меня, когда я не смеюсь вместе с ним.

– Слоан, скажи мне, что это шутка. Скажи мне, что ты ведь это несерьезно.

– Хотелось бы мне так сказать, правда, но…

Тристан проходит мимо меня к двери холодильника, и я хочу последовать за ним, но он не открывает ее.

– Это серьезно, Тристан…

Он снова толкает дверь, но она не открывается.

– Ты должен сильно толкнуть, порой ее заклинивает.

– Знаю, – говорит он. – Я так и делаю.

– Ну-ка, дай мне попробовать.

Он отходит в сторону, и я сильно толкаю дверь, как я обычно делаю это, чтобы открыть ее, но она все еще не сдвигается с места.

– О'кей, давай попробуем вместе, – предлагаю я.

Тристан встает рядом со мной, и мы оба изо всех сил толкаем дверь холодильника.

– Какого черта, – говорит он.

– Позвони Джесс и попроси ее вернуться и открыть дверь, – предлагаю я.

– Мой телефон остался за барной стойкой, – говорит он. – Ты позвони.

– Мой телефон тоже остался за барной стойкой…

– Вот хрень.

– Может, попробовать выломать ее с разбега? – предлагаю я. – Или, может, ты мог бы выбить ее пинком?

Он скептически смотрит на меня.

– На кого я похож, на Мстителя?

Я качаю головой.

– На кого?

– Не важно, я попытаюсь, – говорит он, отходя назад и делая вдох, прежде чем бежит навстречу двери и врезается в нее плечом. – Вот хрень! – Он съезжает вниз вдоль двери, держась за плечо.

– О'кей, эм, возможно, кто-нибудь в кафе по продаже йогуртового мороженого все еще закрывается и услышит нас, если мы будем кричать.

Я начинаю колотить в дверь, криками призывая на помощь. Тристан встает с пола и присоединяется ко мне. Мы кричим в течение нескольких минут, а затем ждем, чтобы проверить, не услышим ли мы кого.

Я начинаю дрожать.

Проходит где-то двадцать минут, но никто так и не прибывает нам на помощь. Я хожу туда-сюда по холодильнику.

– В худшем случае мы просто застрянем здесь до тех пор, пока утренняя команда не прибудет во сколько? Типа семь утра?

– До этого ждать восемь часов, – говорит Тристан, прислонившись спиной к двери.

– О'кей, нам просто будет немного зябко.

– Немного зябко? Это холодильник!

– Люди живут при более холодных температурах! Я имею в виду эскимосов и другие народы, живущие в Арктике, – вряд ли наша ситуация намного хуже. Мы продержимся восемь часов.

– Слоан, это холодильник.

– Ты это уже говорил.

– Нам двоим здесь не хватит кислорода на восемь часов.

– О.

Мы оба садимся, прислонившись спиной к двери холодильника, делая медленные неглубокие вдохи. В конце концов освещение с датчиком движения отключается, оставляя нас в темноте. Мы не двигаемся, не заморачиваясь с тем, чтобы включить его обратно.

– Мы умрем здесь? – спрашиваю я его в ледяной тьме.

– Не знаю, умрем ли мы, но мы определенно получим гипотермию и, вероятно, потеряем сознание.

– Очаровательно, – говорю я, дрожа.

Тристан пододвигается ближе ко мне, так что мы прижимаемся друг к другу в холоде.

– Я действительно заключил это пари, – признается он.

Я поджимаю губы и киваю:

– Я знаю.

– Мне жаль.

– Я знаю, – снова говорю я. – Я тебя прощаю.

– Я даже не знал тебя или Элейну, когда сказал это. Я просто вел себя как придурок. А когда мы начали тусоваться вместе, то я осознал, что ты мне понравилась. Хотел бы я взять свои слова обратно.

– Ты мне тоже нравился, – говорю я.

– Именно поэтому ты написала про меня в своем дневнике?

– Угу.

– Однако ты должна признать, что мы хорошо провели время. Концерты, вечеринки… тот случай, когда ты ненароком повстречалась с моими родителями без штанов.

Я качаю головой, но мои губы в темноте дергаются вверх.

– Или когда у меня целый месяц был бронхит, но мы все равно продолжали встречаться. Твои родители, вероятно, ненавидели меня.

– Не-а, они не возражали, – говорит он. – До тех пор, пока я не подхватил бронхит, а затем и они.

– Ну, поделом тебе.

Он издает сухой смешок:

– Если это была моя карма, тогда почему я заперт в холодильнике прямо сейчас?

«Потому что это моя карма», – хочу сказать ему я.

Когда я ничего не говорю, он продолжает:

– Так что конкретно за дела с этими убийствами? Объясни мне это снова.

Но при мысли о том, чтобы снова объяснять эту ситуацию, у меня болят мозги. Или, вероятно, это из-за нехватки воздуха. Или из-за температуры ниже 30 градусов по Фаренгейту[116].

– Разве нам не полагается беречь воздух?

Спустя тридцать минут снаружи холодильника раздается шум, отчего я резко поднимаю голову с плеча Тристана.

– Ты это слышал? – спрашиваю я его.

– Гм?

– В ресторане кто-то есть.

Я разворачиваюсь и снова колочу в дверь, но на этот раз мои руки движутся медленней. Я затрачиваю больше усилий. Тристан тоже предпринимает попытку. Теперь раздается больше шума прямо перед дверью холодильника, пока она не распахивается, являя взору офицера полиции и нашу управляющую, Джесс.

– О, слава богу, – говорю я.

Офицер помогает нам подняться на ноги, обернув меня в свое пальто. Джесс отдает свое Тристану.

– Что, черт побери, произошло? – спрашивает Джесс, подбирая с пола лом, при помощи которого, должно быть, заклинили ручку.