Когда Вернон удаляется на покой, вечеринка заканчивается. Родители и сестры Уэсли уходят, а группа решает вернуться обратно в гидромассажную ванну. Все, кроме Эшера, который следует за своим отцом по коридору и направо, в кабинет. Я на цыпочках крадусь по коридору вслед за Эшером и его отцом, пока не останавливаюсь перед нишей с двумя большими двойными дверями. Одна была оставлена на щелочку приоткрытой. Мне не следует шпионить за ним и его отцом, но у меня возникло дурное предчувствие из-за того, как Бен посмотрел на него во время обеда.

Они курят сигары и пьют что-то похожее на шотландский виски. Эшер сидит на длинном синем бархатном диване перед камином. Я не вижу Бена, но слышу его голос где-то в комнате.

– Что это на хрен было? – скупо говорит Бен. – Ты сказал, что он даже не хочет это место.

– Я действительно так и сказал, – небрежно говорит Эшер.

– Для тебя это игра? Это наше наследство.

– Мое наследство, – поправляет его Эшер.

Теперь Бен появляется в моем поле зрения позади Эшера на диване и тычет горящим концом сигары Эшеру в шею. Моя рука взлетает вверх, прикрывая рот.

– Какого хрена. – Эшер отмахивается от сигары, и она выпрыгивает из рук Бена на ковер.

– Отлично, теперь посмотри, что ты наделал, – говорит Бен, подбирая ее обратно. – На ковре подпалина.

– Ага, хрен с моей шеей, верно? – Эшер поднимается на ноги и отставляет свой бокал.

– Ты найдешь способ получить этот бизнес от своего кузена, или же боже помоги тебе, – угрожает отец, тыча пальцем ему в грудь, прежде чем поднять бокал Эшера и залпом допить остатки. – Если мой брат в чем и прав, так это в том, что вам двоим нужно меньше сосредотачиваться на ваших подружках-шлюшках и больше – на вашем будущем.

– Не называй ее так, мать твою, – выплевывает в ответ Эшер и, похоже, готовится к тому, что, как он знает, последует дальше.

Бен быстро приближается и сильно ударяет его тыльной стороной руки по губам, затем хватает за шкирку и произносит в нескольких дюймах от его лица что-то, что мне не слышно. Он отпускает его и велит проваливать. Эшер размашисто шагает по направлению к дверям, и я не успеваю уйти достаточно быстро, все еще застывшая от шока.

– Наслаждаешься шоу? – говорит он, проносясь мимо меня.

Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, но что тут можно сказать? Я следую за ним по коридору, когда он плетется вверх по лестнице и захлопывает дверь в нашу комнату. Я слышу, как Дани смеется снаружи в ванне, где находятся наши друзья, и я задаюсь вопросом, следует ли мне просто выйти на задний двор в платье. Но что-то заставляет меня последовать за ним.

Эшер сидит на двухместном диванчике перед камином в спальне, держа в руках новый бокал виски. Он выглядит точно так же, как недавно в кабинете, но теперь с окровавленной губой и ожогом на шее. Его волосы взъерошены, словно бы он проводил по ним руками, а блейзер брошен на пол. На нем осталась лишь белая рубашка, помятая и растянутая в том месте, где его схватил отец. Он выглядит побежденным и сломленным.

Я закрываю за собой дверь, но он на меня не смотрит, и я не знаю, что сказать. Я сбрасываю свои туфли на каблуках и подхожу к диванчику, где сажусь на каменный пол перед ним. Он все еще на меня не смотрит, просто таращится прямо в огонь, наблюдая за тем, как пламя потрескивает и горит, так что я легонько кладу руку ему на колено, а затем прислоняюсь головой к его бедру. Я поднимаю на него глаза, и он отводит взгляд.

– Эшер… – начинаю я.

– Не надо, – говорит он, делая глоток красновато-коричневой жидкости в бокале.

Так что я ничего не говорю.

Мы сидим так в течение какого-то времени, пока я не встаю, чтобы присоединиться к нему на диванчике, усаживаясь, поджав под себя одну ногу, так что я могу смотреть на него. С этой стороны я вижу, как у него на шее образуется маленький ожоговый пузырь.

– Он всегда такой? – шепчу я ему.

Он ничего не говорит, просто не мигая таращится в огонь.

Все во мне велит утешить его, но я не знаю как. Я вспоминаю День благодарения в его спальне, когда придвигаюсь поближе к нему, медленно наклоняясь и нежно прижимаясь губами к ожогу. Я ожидаю, что он меня оттолкнет, но он этого не делает, лишь вздыхает. Так что я снова легонько целую его в уголок рта, где у него рассечена губа. Он все еще не поворачивается ко мне, так что я нежно касаюсь пальцем другой стороны его челюсти, чтобы развернуть к себе. Он не сопротивляется. От выражения в его глазах у меня в миллионный раз надрывается сердце, и я хочу, чтобы он сказал что-нибудь грубое, я хочу, чтобы он одарил меня этой всезнающей ухмылкой. Будь козлом, думаю я. Сделай ехидный комментарий. Но не будь таким.

Я проверяю границы дальше, когда наклоняюсь и касаюсь своими губами его губ, мягко, как он поцеловал меня в своей спальне. Он позволяет мне это сделать, но не целует меня в ответ. Поначалу нет. Я слышу, как он ставит свой бокал на приставной столик, прежде чем поднимает обе руки, чтобы обхватить меня за талию и притянуть меня к себе. И, полагаю, я могла бы винить в этом алкоголь. Я могла бы винить в этом обстоятельства. Что угодно, лишь бы не признавать правду.

Теперь Эшер целует меня в ответ, как это было в ванне. Глубоко, страстно. Он откидывается назад на диванчик, и я забираюсь сверху и перекидываю через него одну ногу, чтобы тереться своими бедрами о его бедра, немедленно вызвав у него реакцию. Он скользит рукой вверх по моим ягодицам, приподнимая платье, в то время как другая его рука развязывает шелковую ткань вокруг моей шеи. Платье падает вниз у меня спереди, обнажая мою грудь. Эшер целует меня все ниже по челюсти и шее, в то время как я в исступлении расстегиваю его рубашку.

– Это неправильно, не так ли? – говорит он между поцелуями.

– Да, – выдыхаю я, но едва осознаю, с чем соглашаюсь, и это «да» звучит больше похоже на стон.

Думаю, ему нравится то, как это звучит, потому что он укладывает меня, продолжая оставлять след поцелуев вдоль моей кожи. Он проводит пальцами по внутренней части моего бедра, опасно продвигаясь вверх, и я выгибаю спину в качестве безмолвного ответа.

Его дыхание обжигает мою кожу, когда он говорит:

– Нам не следует этого делать.

– Нам…

Но я не заканчиваю это предложение, когда его рот перебирается к моему соску, а его пальцы сдвигают мои трусики в сторону. Я втягиваю воздух.

– Нам… – снова пытаюсь сказать я, но даже не знаю, что говорю.

Что он сказал? Почему мы вообще разговариваем?

Когда он проводит мне там пальцем, я горю от возбуждения и слышу, как он ругается себе под нос. Он начинает расстегивать пуговицы на своих штанах и снова говорит:

– Нам не следует этого делать.

– Да, – снова выдыхаю, потому что это все, на что я способна в этом состоянии.

Он замирает.

– Да, нам не следует этого делать?

Звук его голоса, больше не пьяного, но ставшего более ясным, заставляет меня сосредоточиться.

– Нет. – Я качаю головой, пытаясь сообразить, каков правильный ответ на этот вопрос.

– Нет? – Он откидывается назад и оглядывается вокруг, словно бы он только что пробудился ото сна.

– Подожди, – говорю я, тоже садясь, но он уже движется, чтобы встать с диванчика. Я протягиваю к нему руку. – Эшер…

Он хватает меня за запястье.

– Нет, я не хочу от тебя секса из жалости или что это. – Он встает, его рубашка теперь полностью расстегнута, демонстрируя его обнаженную грудь.

– Это совсем не то. Я…

Он хватает свою куртку с пола.

– Я должен идти.

В комплекс. Ему не нужно этого говорить; я уже знаю.

– Эшер, подожди!

Но он уже ушел.

Я чувствую, как меня пробирает озноб от холода, а висок начинает потихоньку пульсировать болью. Какого хрена это было, Слоан? Я хватаюсь руками за голову, пытаясь дышать, но теперь, когда он ушел, все мысли о Майлзе и убийствах возвращаются, и у меня возникает такое ощущение, что комната начинает сжиматься вокруг меня. Я чувствую, как лицо становится мокрым от слез. Нет, я не могу вынести еще одну ночь здесь в одиночестве. Не успев сообразить, что я делаю, я пробегаю по коридору и стучусь в дверь.