– Слоан? – слышу я голос Дани, приближающейся ко мне сзади.

Трясущимися руками я комкаю бумажку и засовываю ее в карман своей куртки. Я лихорадочно осматриваюсь повсюду, чтобы проверить, не наблюдает ли за мной кто, ожидая, когда я найду записку. Хотел ли этот кто-то вообще, чтобы я ее нашла? Что за хрень происходит? Мое дыхание становится сбивчивым, а руки бесконтрольно трясутся.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

– Угу, да. – Я с дрожью выдыхаю.

– Я знаю, он тебе не особо-то нравился, но… какая ужасная смерть.

– Да, – шепчу я, оглядываясь назад на клубящийся дым. – Ужасная.

– Нам следует убираться отсюда, – говорит она.

Мы все идем к парковке у дома Далтона, где стоит моя машина, после того как попрощались и забрали свои вещи из его квартиры. Группа молчит, когда мы все загружаемся в мою машину. Я сижу, застыв за рулем. Мы все думаем об этом, но никто не говорит этого вслух. Это уже третий мой бывший, который умер менее чем за два месяца.

– Ты… хочешь, чтобы кто-нибудь из нас сел за руль? – спрашивает Чарли с заднего сиденья.

Мне почти кажется, что это мое воображение, когда мимо парковки проносится белый «Джип-Вранглер», такая же машина, какую водит Майлз Холланд.

– Что? – спрашиваю я, отвлекшись, но Эшер уже стоит с водительской стороны и велит мне перебираться на заднее сиденье.

Пятнадцать минут езды до моего дома растягиваются до бесконечности, в то время как на заднем фоне тихо играет музыка. Я таращусь в окно, совершенно отрешенная, сжимая в кармане распечатанную надгробную речь. Бумага начинает размокать от пота с моей ладони. Эшер паркует машину, и все начинают идти по направлению к дому. Я обхожу машину к багажнику, чтобы поискать тапочки или шлепанцы, поскольку осознала, что я привезла с собой только туфли на каблуке, которые носила с тех пор, как мы прибыли сюда вчера. Когда я открываю багажник, у меня екает сердце. В центре вороха одежды, обуви и прочих разных вещей, которые я швыряла сюда в течение лет, стоит красная канистра для бензина. Я осматриваюсь, чтобы проверить, углядел ли кто еще, что у меня в багажнике, но мои друзья в данный момент столпились у двери гаража, вероятно дожидаясь меня, прежде чем войти в дом. Я лишь таращусь на канистру. Я знаю, что не ставила ее туда. Я ни разу в жизни не держала канистру для бензина у себя в багажнике.

– Слоан, ты идешь? – спрашивает Анника. – Мы тебя ждем.

– Д-да, – с запинкой говорю я и закрываю багажник, так и не прихватив обувь.

Я лежу в своей старой постели, таращась вверх на покрашенный в фиолетовый цвет потолок. Джона, Райан, а теперь и Марко. Я мысленно повторяю их имена, словно список покупок. Джона, Райан, Марко, Джона, Райан, Марко. Я переворачиваюсь на бок, и хруст бумаги в моем кармане заставляет меня вздрогнуть. Смерть Джоны казалась жестоким поворотом судьбы. Райана – неудачным совпадением. Смерть Марко кажется убийством – я думаю о красной канистре для бензина у себя в багажнике, – и кто-то пытается навести подозрение на меня.

Как минимум дюжина детей из класса Клэр и их родители заявляются к нам домой ради выпускных фотографий. Мои друзья тусуются во дворе, в то время как я веду светскую беседу со взрослыми, спрашивающими меня про колледж и про то, чем я займусь после окончания учебы. Такое количество разговоров – откровенно перебор для того, кто находится на грани нервного срыва. Изредка я улавливаю шепотки некоторых из родителей, которые смотрели новости про пожар.

– Вы видели, что прошлой ночью в этом новом ресторане в Норт-Уинуике случился пожар? – спрашивает одна женщина.

– Да! И я слышала, что владелец был внутри, когда это произошло! – отвечает другая женщина, схватившись рукой за сердце.

– Мне было видно дым из дома! – говорит один мужчина.

Я не могу больше слышать ни слова об этом, и я встречаюсь со своими друзьями во дворе. Мы сидим в почти полной тишине на задней террасе, смотря кино, но я таращусь на свою машину, опасаясь, что, если я отведу взгляд, канистра может сама укатить в полицейский участок.

В конце концов мы решаем пойти спать; парни возвращаются в подвал, в то время как Дани и Анника делят постель Клэр, потому что она ночует в доме у подруги после танцев. Я валяюсь там в темноте как минимум час, прежде чем встать и тихо прокрасться на улицу. Единственное рациональное действие, которое приходит мне в голову, – это избавиться от этой канистры для бензина; не важно, использовали ли ее для того, чтобы устроить пожар, или же это просто какая-то больная шутка, я хочу, чтобы ее не стало.

Я отношу ее на лесную опушку у себя за домом, листья во дворе хрустят у меня под ногами с каждым шагом. Я намереваюсь зайти в лес как минимум на несколько футов, чтобы выбросить ее достаточно далеко, но…

– Что ты делаешь с этой штукой? – Голос Эшера пугает меня до чертиков.

– Господи Иисусе, Эшер, – шиплю я. – Что ты тут делаешь?

– Я все еще сидел на террасе, мне не спалось. Почему ты идешь в лес с канистрой с бензином? Ты не похожа на девчонку того сорта, которая устраивает лесные пожары с целью привлечь внимание, Сойер.

Даже в темноте я чувствую самодовольную ухмылку у него на лице.

– Она пустая. Я просто выбрасываю ее. Пытаюсь освободить место у себя в багажнике. – Это лучшее, что я могу придумать, когда меня среди ночи застукивают за попыткой избавиться от улик.

– Так выброси ее в мусорный бак?

В тусклом свете гаражной лампы я вижу, как он указывает на большой контейнер для отходов снаружи у двери гаража. Но я проспала всего три часа со вчерашнего дня, и я в раздражительном настроении.

– Может, ты просто пойдешь в дом и оставишь меня в покое?

Он минуту молчит, и я слышу хруст листьев у него под ногами, когда он идет по направлению ко мне.

– Я действительно нахожу странным, что ты тут пытаешься выбросить в лесу пустую канистру из-под бензина на следующий день после того, как пожар спалил дотла ресторан твоего бывшего парня.

Я открываю рот, затем закрываю его. Канистра бешено дрожит у меня в руках. Мне нужно объясниться, но что мне вообще сказать? С чего начать?

– Я собираюсь рассказать тебе кое-что, Эшер, и лучше тебе поклясться мне своей жизнью, что ты об этом не проболтаешься.

Чисто от отчаяния я ввожу его в курс своего текущего затруднительного положения во всех подробностях. Записи в журнале, беседа с Грейнджем, как сильно все это похоже на то, что на меня пытаются повесить убийство, и я не могу скрыть панику и страх в своем голосе, когда наконец-то говорю обо всем этом вслух. Так приятно облегчить душу, но я не могу не задаваться вопросом, стоило ли мне рассказывать это именно ему.

– И откуда ты знаешь, что я не развернусь на 180 градусов и не позвоню этому детективу Грейнджу, чтобы сообщить ему, что ты выбросила в лесу пустую канистру из-под бензина и забрала записку с места преступления?

Не стоило, определенно не стоило рассказывать это именно ему. Я бросаю канистру для бензина ему в грудь так быстро, что у него нет выбора, кроме как поймать ее.

– Потому что на улике теперь твои отпечатки пальцев, козел.

Я слышу, как он фыркает.

– Молодец, Сойер. – Он приподнимает ее. – Тогда давай пойдем выбросим улики.

Я лишь моргаю, удивленная его готовностью придерживаться этого плана. Мы вместе заходим в лес, чтобы избавиться от этой штуки, когда он снова начинает говорить:

– Теперь, когда я храню еще одну твою тайну, мне придется подумать, что я хочу взамен.

С каждым проходящим днем у меня крепнет желание позвонить детективу Грейнджу и все ему рассказать. Я задаюсь вопросом, поможет ли мне это предупредить события, но тогда, вероятно, мне не следовало избавляться от канистры и копии надгробной речи, похоронив их в неглубокой могиле в лесу у себя за домом. Эшер ни слова не сказал с воскресенья, когда мы все вернулись в Пембрук и разошлись своими путями, но я по сто раз в день посылала ему многословные сообщения. Прошлой ночью я даже попыталась позвонить ему посреди ночи, когда мне не спалось, но он не взял трубку. У меня началась паранойя, что он все-таки меня сдал, но, когда я в среду возвращаюсь в кампус поздней ночью, Эшер валяется в моей комнате на моей постели, читая книгу.