– А в момент, когда начался салют, в десять тридцать, что вы делали?

– Готовил канапе. Всякие профитроли, трюфели, птифуры и тирамису. И сырные тарелки.

– Когда именно вы велели Чарли принести порт-вейн и бокалы?

Сионе скрестил руки еще плотнее.

– Около десяти тридцати. Ему нужно было вернуться с ними к концу салюта. А доставать бокалы для портвейна с верхней полки то еще дельце, так что я отправил его пораньше.

– И во сколько он вернулся обратно на кухню?

– Честно, не помню, – сказал Сионе. Его густые черные брови нахмурились. – Я был чертовски занят. Сами знаете, какой аврал бывает на кухне: все должно было быть готово еще вчера.

– Когда вы впервые заметили, что Чарли вернулся?

Эйвери замер со стилусом наготове.

Элеонор подавила внутреннее раздражение. Подобная линия допроса к нужным ответам не приведет.

– Без понятия, – ответил Сионе. – Может, когда Тед спустился к нам, чтобы док его зашил? Я не особо следил.

– Да нет же, следили, – вмешалась Элеонор.

Эйвери бросил на нее полный ненависти взгляд, который она проигнорировала.

– Я сказал, что не следил. – Сионе мрачно уставился на Элеонор. – Зачем она здесь?

– Когда Теда зашивали, я была рядом, – сказала Элеонор. – Именно вы знали, где найти Хеми, где была Рози и где искать врача.

– И что с того? Когда в кого-то стреляют, становишься внимательнее, – сказал Сионе. – Я весь вечер вкалывал на кухне. Это все знают.

– Но о том, что стреляли в Дженис, вы знать не могли, – сказала Элеонор. – Вы же не покидали кухню, верно? Вы узнали об этом только тогда, когда я всем сообщила.

В гостиной повисла тишина, прерываемая лишь постукиванием шлепанца Сионе по ковру.

– Не понимаю, к чему вы клоните, – выдавил он наконец. – Вы что, пытаетесь меня подловить?

– Мы лишь восстанавливаем место нахождения каждого в момент убийства, – сказал Эйвери, бросив испепеляющий взгляд на Элеонор.

– А мне вот что интересно, – начала она. – Кто вам сказал отправить Чарли за портвейном, когда начался салют?

– Просто он в тот момент как раз был свободен, – ответил Сионе.

– Не думаю, – парировала Элеонор. – Кто-то дал вам конкретное указание отправить Чарли подальше от всех, чтобы у него не оказалось алиби на момент убийства. Я хочу знать, кто это был.

– Я обязан отвечать на ее вопросы? – спросил Сионе у Эйвери. – Не хочу говорить с тем, кто выдумывает всякое.

– Это допрос свидетеля, – обратился Эйвери к Элеонор. – Вы здесь не для того, чтобы задавать вопросы и выдвигать теории заговора. Если не умеете задавать вопросы по делу, я попрошу вас удалиться.

Элеонор перевела взгляд на стену напротив телевизора. Поблекшие обои с узором «турецкий огурец» едва проглядывали сквозь семейные фотографии – дедушки и бабушки, дяди и тети, племянники, двоюродные братья и сестры. У стены расположился небольшой комод, а на нем, рядом с золотым крестом и маленькой электрической свечой, стояла фигурка Иисуса с простертыми руками.

В памяти Элеонор всплыл урок в воскресной школе – ее дрожащая рука, выводившая в тетрадке десять заповедей. Это воспоминание наложилось на другое – восемь безмятежных дней, когда ей пришлось скрываться от преследования в обличье монахини.

– На кону свобода невиновного человека, – тихо сказала она. – Неужели вам не жаль Делию, которая беспокоится за своего сына?

Сионе отвел глаза, уставившись на стену из фотографий.

– Вам не обязательно отвечать на этот вопрос, – сказал Эйвери. – Однако теперь мне и самому стало интересно. Почему вы решили отправить Чарли за портвейном?

– Понятия не имею, – ответил Сионе. – Он тогда был свободен.

– В самый загруженный вечер в году? – спросила Элеонор.

– Ага, – выпятив подбородок, ответил Сионе. – Он как раз освободился и искал, чем бы еще занять руки.

– Вы ходите в церковь? – спросила Элеонор.

– Ну конечно, – ответил Сионе. – Наша церковь в двух шагах от дома.

– Значит, вы в детстве посещали воскресную школу?

Эйвери обвел хмурым взглядом стену с фотографиями и небольшим домашним алтарем.

– Ага, а что?

– Вы прихожанин тонганской церкви[56], – сказала Элеонор. – И я уверена, что пастор Каутай преподавал вам десять заповедей. Надеюсь, вы не забыли вот эту: «Не лжесвидетельствуй».

Сионе заморгал, разъединил скрещенные на груди руки и снова обхватил колени, вернувшись в свою изначальную позу. Наступила тишина. Элеонор встретилась взглядом с Эйвери, надеясь, что он не станет вмешиваться и не даст Сионе шанс уйти от ответа. Будучи профессионалом, Эйвери спокойно ждал.

– Слушайте, если я вам кое-что расскажу, это пойдет в официальный протокол? – спросил Сионе. – Можно как-то обеспечить анонимность? Как в программе защиты свидетелей? Не хочу, чтобы мои слова вышли за пределы этой комнаты.

– Вы же можете такое устроить? – спросила Элеонор у Эйвери.

– Зависит от того, что именно вы собираетесь нам рассказать, – ответил инспектор. – Если речь, например, идет о чем-то вроде сговора с целью убийства, то нет, неприкосновенности я вам обещать не могу.

Сионе тяжело выдохнул.

– Нет, речь не об этом. Я… Как-то раз наша дочка сильно заболела. Ей требовались особые лекарства, не входящие в список льготных. И тогда я взял пару бутылок вина из отеля. И продал их на «Трейдми», чтобы оплатить лекарство.

– Дайте-ка угадаю, – сказала Элеонор. – Тед узнал, но не стал вас увольнять. Вместо этого вы остались у него в должниках.

Сионе кивнул, на его лице читалась безнадежность.

– И что же он попросил вас сделать? – спросил Эйвери.

– Все было так, как она сказала. Тед пришел ко мне и сказал: «Сделаешь одно дельце, и я обо всем забуду. Когда начнется салют, отправь Чарли за портвейном. Но если проболтаешься кому-то – тебе конец. Я тебя уволю, сделаю так, чтобы на тебя завели уголовное дело, и позабочусь о том, чтобы твоему двоюродному брату отказали в рабочей визе». А еще пригрозил, что переломает мне ноги.

– Основательный подход, – прошептала себе под нос Элеонор. Затем в полный голос сказала: – Понимаю, почему вы так боялись огласки.

– Без гарантий полной анонимности, – начал Сионе, – я буду все отрицать. Скажу, что вы в прямом смысле выбили из меня это признание.

Элеонор посмотрела на Эйвери, а затем перевела взгляд на крупного мужчину, сидевшего напротив.

– Как скажете, – сказала она. – Однако вы забываете, что, если Теда посадят за решетку, он не сможет воплотить в жизнь свои угрозы.

– Эта информация может остаться конфиденциальной, – сказал Эйвери. – Но если дело дойдет до суда, то нам придется занести ее в официальный протокол. И в этом случае, как справедливо заметила Элеонор, Тед не сможет вам больше угрожать.

Сионе тяжело выдохнул.

– Ладно, я согласен. Это как ссылаться на Пятую поправку?[57]

– Скорее как давать анонимные показания, – сказал Эйвери.

– Я сильно мучился, – признался Сионе. – И знаю, расскажи я пастору, жене или, – он скривился, – маме, они бы заставили меня пойти в полицию. Так что я рад, что вы сами ко мне пришли.

– Все верно, – сказала Элеонор, и уголки ее губ дрогнули.

«Пути Господни воистину неисповедимы», – подумала она.

С переднего двора донеслись звуки хлопающих автомобильных дверей. Семья Сионе вернулась.

– Этот разговор ведь останется между нами? – спросил он. – Не хочу лишиться работы. Да и обзавестись Тедом Эндрюсом в качестве врага тоже как-то не хочется.

– Обещаю, эта информация останется строго конфиденциальной, – заверил Эйвери. – Я попрошу вас дать показания лишь в том случае, если мы заведем на Теда дело. Договорились?

– Договорились, – сказал Сионе. Шумно выдохнув, он откинулся на спинку дивана, а затем с усилием поднялся. – Берегите себя, ладно?

На пороге Элеонор поздоровалась с женой Сионе, Малией. Оказавшись на улице, Эйвери взглянул на Элеонор.