Возвращаемся к маме, в ветреный Саут-Сайд. Мёртвые листья с Мэдоуз и шуршащие обёртки от чего только можно безразборно летят нам в лица. Мы заходим в квартиру с преступно низкими потолками, моя довольно болезненно выглядящая мама, завидев бамбино, оживает с чрезмерным предубеждением. – Дай мне подержать его-о-о-о-о-о-о!!!
Аманда послушно отстегивает дрыгающегося малыша Бена и передаёт его. Карлотта и Луиза ждут своей очереди, выглядят как самые пропащие наркоманки с Киркгейта, жаждущие дозы. Его реакция на всю эту суету – агрессивно нахуячить в подгузник, под восторженные вопли окружающих. Этот мерзкий акт впервые в его жизни вызывает хоть у кого-то одобрение. Имя Бен было её идеей, в честь какого-то дяди по линии матери. Однако вместо Бенджамина я настоял на итальянском варианте – Бенито. А позже до меня дошло, что у меня тоже есть дядя Бенни: работяга и профсоюзный деятель, старший брат моего отца, с которым у него всю жизнь не ладятся отношения. Получается, его внук назван в честь ненавистного ему брата! Я заёбываю старого пидора даже на подсознательном уровне!
А сейчас… ВЕСТНИК ЁБЫРЯ:
«Уильямсон радушно принял в состав клуба юного Бенито Стэнтона Альтафини. Но чувствовал, что даже статус играющего тренера не гарантирует ему попадание в основу. Без сомнений: женщины, которые открыто восхищались его игрой на ключевых позициях – любовница/супруга, мама и сёстры, – теперь зациклились на новичке. Однако, вернувшись в родную Шотландию, Уильямсон всё ещё приценивался к крупному трансферу на юг, в Кэнтли-Лодж…»
Пора бы уже валить с этого клокочущего шабаша. Выдавив извинения сквозь кашель, я объявляю, что мне нужно увидеться с шафером и ухожу в непогоду исполнять свои визитёрские обязательства в гордом одиночестве. Прохладно, хорошо, что накинул на себя своё пальтишко от Fendi. А дождь всё идёт, в этой блевотной, неумолимой,
эдинбургской манере, нахаляву раздавая дозы бронхита местному населению. На пару с табаком он замечательно уничтожает дыхательную систему. Я выворачиваю пальто наизнанку, чтобы защитить драгоценный мех.
Да хуй я на автобусе поеду. Прокатиться в металлическом гробу с трясущимися уклонистами от загробного призыва? No grazie 93. Я хватаю такси под управлением угрюмого налогоплательщика и добираюсь до самого унылого района западного Эдинбурга, до серых просторов беспонтового Джамболенда. И как я мог сравнивать яркий парижский квартал Фабьенн с этой сраной трущобой? Настолько тут убого, что я даже некое облегчение испытал, добравшись до омерзительной тюремной комнаты ожидания – идеальная инкубационная камера для любого рода вируса, какой только можно себе представить. Я оглядываю неряшливых жён, подруг, матерей, детей и корешей заключённых в заношенной одежде, и мне хочется заорать на них: умоляю, просто посмотрите на себя в зеркало, а затем вдумайтесь: неужели тюремное заключение вашего любимого человека действительно стало для вас такой неожиданностью?
Ненавижу посещать Саутонский отель. Моё любимое заведение в сети надзора – Корнтон-Вейл, «бабская тюрьма». Но минули те дни, когда я водился с падкими пролетарскими девицами за крошечный выхлоп. Ввиду различных подработок у Лоуренса, Мокси и Андреаса я был вынужден окунаться в эти стоячие воды, но по сути своей, это была лишь отработка навыков перед моим выходом на более доходный буржуазный рынок. Но некоторые вещи в жизни остаются незыблемыми. За каждой посаженной девчонкой стоит как минимум один козёл ебаный. А за каждым дурачком, угодившим в тюрьму, обычно стоит несколько таких. Многие сразу рождаются с пожизненной пропиской в тюремной системе. Большинство умирают, так из неё и не выбравшись. А влачить существование в этой системе по доброй воле – это уж совсем за гранью добра и зла, но никто не донесёт это писюнам на улицах.
Сдав наши скудные пожитки надзирательнице с ебалом-топором, мы толпой проходим через череду ворот и дверей в зону, где зэки, как в школе, сидят за партами аккуратными рядами. Ну прям как встарь: Фрэнсис Джеймс Бегби решительно занял заднюю парту.
Бедный Франко. Его всё-таки выбили из колеи все эти перешёптывания про его педерастию. А всё из-за того, что какой-то бессовестный аноним прислал ему целую кучу лютой гейской порнухи. Жаль его. И всё же, то, что сажает его обратно в тюрьму, меня из неё вытаскивает. Теперь я спокойно могу жениться и назначить кого-то более-менее вменяемого, вроде Кроки из колледжа Хакни, Андреаса, а может даже Лоуренса или Мокси. В общем, того, кто подготовит речь, достойную моего шафера.
Как и остальные собравшиеся неудачники, Попрошайка козыряет стандартной голубой тюремной рубашкой. Когда я присаживаюсь, он выглядит довольно расслабленным, даже лёгкая улыбка на губах играет.
– Франко, – говорю я, стараясь сохранять лёгкий тон. – Прикид – огонь. Не то чтобы сильно модно, базара нет, но практично, – ухмыляюсь я, замечая, как его улыбка стирается, как в школьные годы. – Ты как?
Это я тебя здесь, долбоёба тупого, держу. Каждый раз, с каждой моей новой посылкой, ты устраиваешь кипиш, кого-то пиздишь и оформляешь себе новый срок…
– За меня не парься. А ты всё умничаешь, сука, в курточке пидорской своей, – бросает он, но я улавливаю в нём толику симпатии, которая предсказуемо испаряется при малейшем намёке на её обнаружение. Он понижает голос до тихого шипения. – Видишь того уёбка, – он кивает на какого-то косоглазого убийцу, с короткими светлыми волосами ёжиком, которого я смутно распознаю из всей этой гавёной массовки, – я ему нихуёво так навтыкал.
Судя по близкому к сексуальному смакованию в голосе, мясной штык-нож Бегби уже наметил себе маршрут прямиком в его угольную шахту.
Уловив мою непроизвольную двусмысленную усмешку, он резко добавляет:
– Ну заточкой, бля, типа.
– Ебло монгольское 94, – и тут я вспоминаю Линкс, школьный парад на прибрежье Лита и китайский ожог 95 запястий, любезно оформленный мне этим хуесосом, – что заслуживает – то получает, – нетерпеливо отвечаю я, надеясь пропустить утомительную предысторию очередного мелкого конфликта, который интересен мне чуть меньше, чем нихуя. Увы, не судьба: Бегби в красках расписывает неизбежную участь Доннелли, затем переходит к схожему повествованию относительно Сикера, не забывая параноидально сверлить меня взглядом в поисках любой предательской реакции, и в конце концов добирается до подробного описания того чистилища страданий, что предстоит вынести Рентону, прежде чем жизнь покинет его. – Знаешь, чё я сделаю, когда поймаю его? – спрашивает он безрадостным низким рыком, и не дожидается ответа. – Сниму рыжий скальп с головы этого уёбка. Ёбаным мачете. Просто отхуячу верхушку с его башки ёбаной.
– Всё правильно, Фрэнк, по делу, – говорю ему я, стараясь поскорее вернуться к фальшивой цели моего визита. Теперь, когда я знаю, что он сидит, надеюсь, пожизненно, я могу спокойно разыграть спектакль, позвать быть моим шафером. – Но если позволишь вмешаться, я пришёл сказать, что свадьба снова в силе. Мы наметили дату на июль следующего года. Вот приглашение, – я пытаюсь передать ему тиснёную карточку, но борзая надзирательница тут же качает головой, так что я убираю её обратно. – Пришлю почтой. Ты откинешься до свадьбы, будешь моим шафером?
– Не, мне походу трёшка светит. Край полтора, если никому башку не проломлю.
Три дивных года, значит. – Очень жаль. Трудно будет тебя заменить.
– Этот пидор Сикер, повезло ему, блять, что он откинуться успел, – опять свою шарманку заводит, – потому что он знает, где Рентон. Вы ж с ним корешили в том рехабе ебаном!
Да господи, блять, боже.
– Мы просто лечились от героиновой зависимости в одно и то же время, он точно мне не друг, – заявляю я категорически. – Никогда мне этот парень не нравился. А вот с Коварным Рыжим Ублюдком они не разлей вода были. Железо тягали каждое утро, как педики визжали.
Это задело. В глазах заискрил огонек, как у Терминатора. Но это заставляет его параноидальный мозг перезагрузиться, а я сохраняю спокойствие перед лицом этого сканирующего взгляда. – Ага, ну так и найди уёбка и выбей из него, где Рентон!
