Моник это, видимо, вообще не парило. Да и с чего бы? Она трахалась с Ральфом, с Энди, и хуй его знает с кем ещё. Мои похождения беспокоили меня больше, чем её. И дело не только в Курте: натягивать бывшую такого бугая довольно рискованно, но мне казалось, что я должен быть только с Моник. Хотя секс с Милой мне и нравился. Когда регулярно спишь с несколькими женщинами, ты волей-неволей начинаешь сравнивать даже не столько их, сколько то, как ты ведёшь себя с каждой из них. В сексе я интуитивно погружался в процесс, иногда неуместно пускаясь в романтику с партнёршами, которым просто нужно было, чтобы их хорошенько отъебали: поток любовного лепета, желание задействовать все чувства. Я давно решил: раз уж самому кончить не особо-то и сложно, то твоей главной целью как любовника должен стать женский оргазм. Выяснить, что их заводит, и доставить им как можно больше оргазмов, прежде чем сам испустишь.

А мы с Моник тем временем существовали в этой странной зоне бурных страстей вперемешку с заурядной бытовухой. Ходили за покупками в местный Albert Hein ⁹¹, по утрам завтракали круассанами с кофе, а вечером, когда она возвращалась домой, если я не уходил на ночную смену, мы укуривались, жрали сыр, смотрели старые фильмы по TNT или просто шатались по Вонделпарку. Как-то раз мы залипли, заворожённые процессом вылупления бабочки из кокона. Она просушила крылья на солнце и упорхнула прочь. – Ты – бабочка, которая думает, что она всё ещё гусеница, – улыбнулась она, сжав мою руку. У меня аж дыхание перехватило.

Наша жизнь на стороне редко в это вторгалась. Иногда, если мы вместе тусили в клубе, мы могли пересечься с Ральфом или Энди. Оба вели себя весьма учтиво, как правило они ограничиваясь вежливым приветствием и оставляли нас в покое. Ральф всё ещё держался отстранённо. Он, судя по всему, завязал с алкоголем и стал более собранным. Это было так пиздецки по-взрослому. В Лите такие отношения закончились бы жёсткой зарубой: вражда расползлась бы на несколько семей, полыхала бы в разных формах сквозь поколения, даже спустя долгие-долгие годы после того, как каждый из этих мудаков забыл бы, с чего всё реально началось. Но все мы были атомизированы здесь, в ином месте, свободные от оков традиций, ожиданий и связей с нашими прежними социумами.

Но лишь до определенной степени.

А остальное время Моник гуляла сама по себе. Сначала я просто торчал дома, потом на меня накатывало беспокойство, скука, и я отправлялся штурмовать клубы. Если на тусовках я замечал её с каким-то незнакомым парнем, становилось совсем худо. В такие моменты я даже чувствовал извращенное, уёбищное родство с Ральфом и Энди. Мы были друг другу дьяволами, несчастными куртизанками, ожидающими благосклонности Моник.

Хоть Моник и сама подстёгивала меня цеплять других женщин, я это особо не афишировал, даже Милу не упоминал. Главным образом потому, что чувствовал – она хочет поговорить об этом, чтобы обменяться впечатлениями, рассказать мне про парней, с которыми ебётся. А для таких разговоров у меня была кишка тонка

Одним вечером, когда мы с Моник пребывали в свободном полёте, я нарвался в клубе на встречу, которая, как я ощутил, могла перевернуть мою жизнь. Это была не очередная желанная женщина, а слегка пухловатый парень из Мидленда. Я был под кайфом в «Mazzo». Моник особо не любила этот клуб, и потому я часто ходил туда, чтобы не пиздострадать, завидя её с кем-то другим. Меня размазало у бара, я пытался справиться с лютым приходом от таблетки, которая уже начинала ебашить. Этот парень -чутка пухловатый, коротко стриженные каштановые волосы, выпученные глаза-подошёл ко мне, приобнял за плечо и протянул бутылку воды. С акцентом, не поддающимся определению, он выдал: – Ты выглядишь примерно так же, как я себя чувствую.

Его звали Мартин Армитаж.

Мы всю ночь проговорили о танцевальной музыке, клубах, рейвах и диджеях. Мартин устраивал кислотные рейвы ещё в Мидлендсе, а потом сбежал из-за разбитой любви в Амстердам, чтобы найти что-то. Что именно – пока не разобрался. Его приятель Ренальт был местным диджеем, и он, как менеджер, выбивал ему выступления.

Пару дней спустя я случайно наткнулся на них в магазине «Concerto», присматривал там пластинки. Мы пошли выпить кофе. Ренальт был из тех голландцев, что считают себя пупом земли, но по факту обычные, слегка поверхностные мудаки. Я уже водил дружбу с Арьяном, так что его понты и банальности меня особо не отталкивали. А вот Мартин был другой, мы даже без ешек были на одной волне. Хоть нас двоих и пёрло с техно, мы сокрушались по поводу повсеместного доминирования этого жанра на местной танцевальной сцене. Спустя несколько часов Ренальт ушёл, солнце уступило место полной темноте, и мы двинули в бар. Мы говорили только о музыке: группах, диджеях, клубах, лейблах, продюсерах. Вскоре мы стали постоянно тусоваться вместе, ходили по магазинам винила и планировали грядущие клубные похождения. Именно этого момента ждали пролежавшие несколько лет на банковском счёте бабки с наркоты.

Недавно мы провели безбашенные выходные: шатались по улицам, тусовались у него на квартире в Де Пип, это было недалеко от места, где я не так давно кантовался. Мы бухали в барах, дули в кофешопах, зависали в виниловых магазинах и, конечно же, врывались в клубы. Мы цепляли и теряли по пути людей: Арьяна, Милу, каких-то лютых тусовщиц из Эссекса ⁹², но сердцем этого запоминающегося уикенда оставались только мы вдвоём. Меня впечатлило то, что как бы сильно мы не объёбывались, Мартин будто сохранял фокус и контролировал ситуацию.

Тем воскресным днём я вернулся домой совершенно измотанным, но невероятно воодушевленным. Моник готовила еду, а на CD-плеере, что она привезла со своей старой квартиры, играла Pink Floyd – «Wish You Were Here». Она бросилась мне на шею, будто не видела меня сто лет. – Мой дивный мальчик! Я так соскучилась… Боже, как же от тебя несёт… В душ, – скомандовала она. Я подчинился, сорвал с себя одежду и побросал её в стиралку, прежде чем прыгнуть под струи. Почистил зубы, надел свежую одежду, а затем съел миску овощного рагу с тофу и рисом, которую она поставила передо мной. – Ну и как она?

Я завис на секунду. – Не было никакой «её».

– А выглядишь так, будто оторвался по полной!

– Есть такое, – отвечаю, подавляя экстатический зевок, который грозил оторвать мне нижнюю челюсть. – А ты как?

– Я тоже тусила. Но я скучала по тебе, – повторила она. – Не ночевал дома две ночи подряд… это слишком много, мой хороший. Мне нужен мой мальчик.

– Какой именно? – рассмеялся я.

Обычно в ответ на такую подъёбку она отшучивалась и выдавала что-то загадочное. Но на сей раз мой вопрос, судя по всему, её задел. – Я хотела поговорить с тобой обо всём этом. Меня это больше не вставляет. Такой образ жизни.

– Что ты имеешь в виду? Что хочешь быть только со мной?

– Да.

Кажется, я никогда в жизни не был так счастлив. Любовь, которую я сдерживал в себе, теперь можно было высвободить на всю катушку. Но разумно ли это? Вот бы Эдди Рис объявился в каком-нибудь амстердамском баре. Да даже Больной дал бы совет, как выгоднее разыграть такую карту…

Глава 32Не смотри – делай

То порою из мрачной пещеры,

То порою из темной чащи,

То порою на миг появлялся

На поляне, солнцем звенящей.

– Сэмюэл Тейлор Кольриджа

Эта поездка в Эдин сулит быть бравадной, триумфальной. Мы избавили Коннингсби от страданий: выбрали дату свадьбы летом, разослали приглашения. Привязанность – это препятствие: самое удивительное, что именно я стал инициатором этого, предположив, что это укрепит мой свежеиспечённый статус мужчины, и выделит меня среди всех этих хуедрыг с Уок.

Вот что-что, а носить малыша в этом кенгурятнике настоящая мука. Висит там, смотрит на меня. И не с той улыбкой, которую он дарит матери. А с этим слегка озадаченным выражением, вопрошающим: и кто ты, нахуй, вообще такой? Моменты подлинной близости довольно редки и неизбежно смущают: иногда я чувствую, как его любопытный рот пытается нащупать сосок, чтобы присосаться к нему. Мой внутренний неандерталец вопит: не мужская это тема. Никто не поставит под сомнение мои феминистские убеждения, но с биологической точки зрения это исключительно бабское занятие. И если начистоту, он, очевидно, считает так же: я, как минимум, недостаточно сисястый для него. Когда мы садимся в такси на Уэверли, я упоминаю об этом Аманде. Она помогает мне отстегнуть малышарика, и возвращает его на его законное место.