– Но это наш первый внук или внучка… Год станет дедушкой, он всегда этого хотел, а ваше поведение может весьма затруднить его отношения с собственным внуком!

– Затруднит, можете не сомневаться, – я улыбаюсь, разворачиваюсь и ухожу.

– Саймон, пожалуйста…

Я ненадолго оборачиваюсь. Джулия выглядит разбитой настолько, что, кажется, я мог бы оттащить её навверх по этой величественной лестнице в спальню и отъебать до бесчувствия, встретив лишь символическое сопротивление. А «Бог» стоически наблюдал бы за этим, непроизвольно поглаживая набухающую залупу через свои нелепые фланелевые брюки. – Мне больше нечего сказать, – и я продолжаю путь по гравийной дорожке.

Эти мрази будут молить меня о прощении.

Снобы. Они ведь почти с пелёнок вдалбливают своим дочерям: не вздумай залететь от нищеброда. И это действительно лучший совет, что они могут дать своим отпрыскам. Добром это не кончится. Для меня же это – ахуительный успех. Теперь я контролирую уровень их неопределённости. В этом салоне появился новый босс!

Пересекаю петляющую реку, двигаю на станцию Ричмонд –путь неблизкий, ещё и в такую-то жару, но Сайон-Лейн, на мой взгляд, слишком вульгарна и убога– и покупаю в газетном киоске «Times». К тому моменту, как я добираюсь до Аманды в Хайгейт, я прочитал в ней всё хоть мало-мальски стоящее, а содержание там, откровенно говоря, скудное. Слегка оживляюсь, когда замечаю того, в ком безошибочно узнаю футболиста Чарли Николаса: он беззаботно вышагивает по улице, под руку с шикарной тёлочкой. Он перешёл из «Арсенала» в «Абердин», но, как не крути, только клоуны вроде Рентона готовы переехать в Гранитный Город, и он, судя по всему, понял, что эта дыра не сравнится с Северным Лондоном по перспективам ебли. Приятно встретить еще одного шотландца, тусующегося в шикарном Хайгейте!

Я забыл ключи, Аманда впускает меня через домофон. Ее молчание и неловкое выражение лица говорит обо всем, пока я поднимаюсь по лестнице, улыбаясь ей в ответ.

– Мама и папа… как всё прошло? Мама звонила, сказала, что ты был очень зол и не хочешь иметь с ними ничего общего, – выпаливает она на одном дыхании.

Когда мы заходим, я целую её, обхватив лицо ладонями.

– Да. Разумеется, мне пришлось их немного пропесочить. Они довели тебя до слез. И я это не забыл: я такого никому не спущу.

– Мама ещё сказала, что ты был очень властным, – личико Аманды раскраснелось от возбуждения, – что они тебя недооценили!

Усаживаясь с ней на диван, я ощущаю фантомное тепло, но стараюсь подавить эту хуйню. Я сам слишком часто использовал лесть как оружие, чтобы не распознать столь явную попытку контрманипуляции со стороны моей аристократичнойбудущей тещи.

– Я просто выложил карты на стол.

– До этого никто и никогда не перечил моему отцу и не ставил его на место! – Аманда цветёт и пахнет, выглядит пиздец соблазнительно.

Я убираю волосы с её лица. Как же мне хочется отлюбить её. Ни малейшего намека на то, что её дырочка мне приедается. И уже целых восемнадцать месяцев! Рекорд, несомненно! – Я не из тех, кто живёт конфликтами, но когда есть за что бороться… – я впиваюсь в неё жёстким взглядом… и вот оно, её змеиный язычок выскальзывает, чтобы стереть кристаллики соли с верхней губы… Готов поспорить, у неё сейчас там влажно, как в болоте. Исследование, проведённое пальцем, скользящим по животу, что набух под тяжестью драгоценного груза в лице леди Пенелопы Персефоны с короткой остановкой в пупке перед нырком под резинку леггинсов и трусиков, подтверждает это подозрение.

Временами меня грызёт совесть. Осознание того, что Аманда носит моего ребёнка, обрушивается на меня кузнечным молотом. Её мир – это роскошные дома, престижные частные школы, лошади, конюшни и дорогие заграничные курорты. А мой – коробки муниципальных многоэтажек, футбольчик, наркота, воровство, темки и сутенёрство. Что бы ни ждало нас в будущем, мы создали кого-то, кто всегда будет частью нашей жизни, связующим звеном. Когда становится совсем тяжко, я начинаю перебирать все возможные сценарии, при которых всё может пойти по пизде. В такие моменты мне кажется, что я вижу финал наших отношений, как конечную станцию извилистой железной дороги, появляющуюся из-за поворота. Но сейчас не время для подобных мыслей. – Детка, когда я разлучён с тобой даже на пару часов, сердце моё терзает ноющая, схожая с зубной, боль.

– Ах ты ж… – отвечает она таким тоном, что я не понимаю: то ли она раскусила мою пургу, то ли призывает её приумножить. – Я люблю тебя… – Аманда издаёт восторженный вздох, стягивая топ через голову, – … это так здорово… – мы направляемся в спальню и валимся на вечно заправленную кровать.

Я презираю лентяев, которые не заправляют свои кровати. Это ж секундное дело. Ленивое, вонючее, омерзительное быдло: я бы истреблял таких уёбков. – Sei tutto cio’ di cui ho bisogno, – говорю ей я, снимая с себя одежду, и сжимаю её в объятиях, сила в её руках и теле приятно отражает мою собственную.

– Что… что это значит, Саймон…

– Ты – всё, что мне нужно… – шепчу я, когда мы избавляемся от остатков одежды, наслаждаясь прохладой пододеяльника в цветах итальянского триколора.

Меня заводит эта её наглая, властная манера: она со всей силы впечатывает мне в грудь обе ладони, и сопровождает моё падение, затем взбирается на меня, и дюйм за дюймом поглощает вагиной мой пульсирующий фаллос. По итогу, они с Пенни-Сеф мягко опускаются на меня. Какая же силища и контроль в этих бёдрах и ягодицах! Уроки верховой езды не прошли даром, как и гимнастика с балетом, о которых она вскользь упоминала в разговорах. Что же до меня – зарождающийся «спасательный круг», расплывающийся по матрасу, подсказывает, что пора бы уже начать пользоваться абонементом в спортзал, который Лоуренс мне подогнал. И шла бы на хуй эта муниципальная залупа на Хайбери-Филдс. Ах, Леди Гера, ты была требовательной госпожой, но были у тебя и свои преимущества… Держа её за руки, я подаюсь вперёд, чтобы уменьшить давление на Пенни-Сеф. Мэндс прогибается назад, схлопывает мои бёдра ногами, как венерина мухоловка, и дрыгаясь, извиваясь в неистовом экстазе, вопит: – Еби меня! Жёстче еби!

– Ммм… – я дразню её: сначала двигаюсь томно, медленно, потом подаю таз с сокрушительной силой, стараясь уловить ритм, после чего предательски его нарушаю.

– Ох, Саймон… – она вскрикивает, кончая с рекордной скоростью, затем осторожно высвобождается и падает на подушку, лицо раскраснелось, как у сокамерника Бэгби, глаза закатываются.

Бóльшим свидетельством того, что в нашем городе появился новый шериф могло быть только одно: если бы она достала из сумки отрезанные гениталии своего отца, и начала бы размахивать ими в воздухе.

Я не кончил в неё, и направляю её руку к своему стволу. Она медленно, размеренно надрачивает, я впиваюсь в её губы, и вдавливаю палец в клитор – у неё снова спирает дыхание… Я склеиваю спермой её с пододеяльником, стеная: – Quando sorge il sole, dobbiamo tutti crogiolarchi al caldo… ⁸⁸

Обнявшись в посткоитальной истоме, под аккомпанемент трёх наших сердец, бьющихся в унисон, я накручиваю на указательный палец прядь её волос. Мы поглаживаем набухший животик болтая о ходе беременности, наших ожиданиях на Пенни-Сеф, и о том, как мы будем воспитывать будущую принцессу. Всплывает убогое слово на букву «С», и я с трудом подавляю отвращение. Меня бесит, что если у нас родится сын, то лучший пост-Рисовский совет, который я смогу ему дать, будет: «Найди тёлочку постарше и попроси, чтобы она научила тебя правильно лизать пизду. Следуй её инструкциям неукоснительно, импровизируй только тогда, когда обретёшь уверенность, а придёт она с опытом. Применяй эти навыки на каждой встречной девчонке». Если у меня получится передать этот совет, я дам пацану огромную фору по жизни. Мой папаша-мудак мне вообще нихуя не дал.

А вот старая шмара Лиз МакКриндл, лучшая подруга моей тети Паулы, как-то раз схватила меня за яйца в «Dockers» и потащила к себе на Академи-стрит, чтоб показать, как оно делается. Хоть я пересрался тогда (но и завёлся), по итогу это было лучшее, что могло случиться. – Мы делаем это для твоего же блага, – сказала мне она. Она не соврала, и, как выяснилось позже, это был акт небывалой щедрости. Лиз была женским аналогом Эдди Риса, только учила делом, а не словом.