– Не надо, сам найду, без проблем, – усаживаю её за стол, – они и так тебе уже нервы потрепали. По-моему, тебе уже хватило их закидонов. Я поеду туда исключительно с миссией обаяния.

– Ты же его видел, его так просто не пронять. Он – твоя полная противоположность. Иногда он кажется просто… бессердечным.

– Просто ты судишь о нем с точки зрения дочери. Он теперь будет большим Дедой-Медведем. Это все изменит!

– Ты в каждом что-то хорошее найдёшь, – Аманда тепло улыбается. И хоть я искренне тронут её верой в меня, её наивность вызывает беспокойство. – Но я боюсь, что он тебя на завтрак сожрёт!

– Эй! Я уже большой мальчик.

Она встает, расстёгивает мою ширинку и запускает руку внутрь. По её мордашке расползается мефистофельский оскал. – Как же мне повезло в тот день, когда я встретила тебя! Ты знаешь это?

– Это мне повезло, – улыбаюсь я, и мы, взявшись за руки, направляемся в спальню.

Полчаса спустя я плетусь по улице, вдоволь наебавшийся.

Добираюсь до станции Госпел Оук, в голове всё ещё блаженный туман. Я прыгаю на чух-чух до Ричмонда и направляюсь в Кэнтли-Лодж. Стиснутый потной толпой плебеев в этой летней духоте, на протяжении всего пути я размышляю о будущем. Аманда (очень надеюсь) носит под сердцем мою дочь. Сын, с началом пубертата, стал бы сущим наказанием: мне будет уготована роль моего старика в изнурительной вой не на истощение, где старость гарантированно -если в пацане будет хоть что-то от меня-приблизит мою капитуляцию. Нет, это девочка, сто процентов. Я перебираю вызывающе пафосные имена: Элоиза, Эсмеральда, Пенелопа, Тамара…

Пенелопа. Пенелопа Персефона Уильямсон-Конингсби.

Щепотка томной средиземноморской богини, классической английской розы и ясноглазой каледонской принцессы судьбы… ёбаный стыд, я думаю о собственной нерождённой дочери, и у меня привстаёт…

Когда я пересекаю парк –наглядный памятник тому, что девяносто процентов британцев здесь де-факто люди второго сорта– и прохожу сквозь эти увитые плющом стены, в моём шаге появляется лёгкость. На этот раз малышу Уильямсону не нужен провожатый и красться через чёрный ход тоже не придётся. Я готов рвать и метать. Вообще, попасть сюда можно только через дверь в каменной стене, со стороны парка. Дом стоит на Темзе, прямо у набережной, а даже лодки нет нихуя…

Я толкаю тяжёлую дверь и смотрю вдоль длинной гравийной подъездной аллеи – Кэнтли-Лодж предстаёт во всём своём великолепии. Впереди, на пороге дома, медово-русая фигура матери Аманды; синие джинсы и красная футболка обтягивают пышные формы, руки буквально мокнут от волнения. Я марширую к ней, дорожка хрустит под ногами, как хлопья в молоке. Встречает меня с натянутой улыбкой. – Я Джулия Конингсби, – начинает она с осторожной дипломатичностью. Стоит признать: женщина она красивая. – Боюсь, в прошлый раз мы не представились должным образом. Всё это было для нас большим шоком.

Не красная дорожка, конечно, но сойдёт.

– Очень приятно, Джулия, – улыбаюсь я, пока мы заходим в прихожую, но в ответ получаю ледяное безразличие, знаменуемое плотно сжатыми, слегка угрюмыми губами и острым, пронизывающим взглядом. Ничего страшного, она оттает, я уверен. Так обычно и бывает.

– Год ⁸⁵ у себя, – она указывает в сторону большой гостиной.

Бог? Ты, блять, угараешь?

Приходится взять себя в руки, когда меня снова прошибает ошеломляющая роскошь. Эта ёбаная двухсторонняя лестница посреди мраморного холла… Я борюсь с рефлекторным позывом прикинуть стоимость всей этой живописи и предметов интерьера. Вместо этого я фокусируюсь на Конингсби.

– Я Годфри Конингсби, – властно рычит очкастый хуй с проседью, опуская «Telegraph» на журнальный столик, и поднимается с обитого честерфилдовского кресла. На нём кардиган небесно-голубого цвета на крупных пуговицах, бежевые фланелевые брюки и уёбские коричневые лоферы. Обувь без шнурков – это хорошо: она символизирует слабость.

На мгновение задумываюсь, не протянуть ли ему руку, но не буду предоставлять этому уёбку возможность для отказа. Он ведь откажет, я прям чувствую.

– Что ж, перейдём к делу, – рявкает Конингсби, снимая очки и агрессивно выпячивая подбородок. – Вы станете членом нашей семьи. У вас с моей дочерью будет ребёнок, – говорит он, и я различаю лёгкое смягчение голоса на слове «ребёнок». Фатальный просчёт. – Это не то, чего мы для неё хотели–

– Что вы уже предельно ясно дали понять, – резко перебиваю я, наслаждаясь проблеском неуверенности в его глазах. Этот уёбок привык всё контролировать. Что ж, я уже вычёркиваю его фамилию из полного имени леди Пенелопы Персефоны…

– Но мы должны двигаться дальше, и мы готовы принять, что нам нужно иметь какие-то отношения…

– Очень великодушно с вашей стороны, – передразниваю я его резкий тон, – вы говорили со мной откровенно, так что позвольте и мне ответить взаимностью, чтобы предельно ясно всё обозначить, – мамочку тоже подключаем, – у меня совершенно нет желания иметь хоть какие-то отношения ни с одним из вас. Это понятно?

«Бог» Конингсби ощетинивается: не этого он ожидал. – Что ж, это не слишком конструктивно, не находите? – огрызается он, но заметно, что он явно сбит с толку.

– Пожалуйста… будьте благоразумны… – скулит Джулия, в ужасном осознании того, что шлифованным полам Кэнтли-Лодж так и не суждено будет познать топот крошечных ножек леди Пенелопы Персефоны. – это же наша кровь…

Годфри укоризненно смотрит на неё, будто она раскрыла все карты. А именно это она, собственно, и сделала. Я вклиниваюсь, глядя на них с тем же самым непомерным высокомерием, с которым «Бог» встретил меня. И сейчас это выражение сползает с его лица.

– Хорошо, и на чём тогда сойдёмся? – фыркает он. – Свадьба же не за горами, в конце-то концов…

– На том же, на чём и до этого: ни на чём, – отвечаю я. Вспоминается величественная речь Джона «Красного Клайдсайда» Маклина ⁸⁶ со скамьи подсудимых, откуда он и отправил всех этих гандонов под суд: «Я стою здесь не как обвиняемый, а как обвинитель». – Я готов играть в дружную семью, ради Аманды. Но насчёт свадьбы – не загадывайте. Вы очень ясно дали понять, что вы обо всём этом думаете, и знаете что? Возможно, вы правы.

– Но это было до того, как… – он резко обрывает себя.

Я презрительно вскидываю брови, уловив слабину. – Скажем так: планы на свадьбу заморожены. Если мы всё же решимся – обязательно проинформируем.

Я наблюдаю, как по их лицам, обращённым друг к другу, расползается немая боль. Они-то ждали типичного ханыгу-золотоискателя – тупого, примитивного мудака с непомерными запросами. А столкнулись с чем-то совершенно иным.

– От вас мне вообще ничего не нужно, – поясняю я. – Что касается моей жены и моего ребенка – только ей решать, какие отношения у неё с вами будут, но можете не сомневаться, я ей своё мнение выскажу.

Как же прекрасно наблюдать этого уёбка в глухой обороне! Высокомерие сходит на нет, слой за слоем. – Да бросьте! Это же невозм–

Я поднимаю руку, прерывая его, качаю головой. – Думать надо было, прежде чем говорить Прежде, повторяю.

– Но это был чёртов шок, – его голос срывается на противный фальцет, – это же наша дочь, ради всего святого…

– Поговорите с кем-то, кто склонен прощать или забывать. Вы допустили грубейшую ошибку, – тычу в него пальцем, подражая Клафу ⁸⁷, выделяя каждый слог, – ре-шив, что я из таких. – и, развернувшись на каблуках, выхожу.

Я слышу, как он начинает говорить, а Джулия шикает на него. Затем она выбегает на улицу и окликает меня, когда я спускаюсь по ступеням крыльца на розовую гравийную подъездную аллею. – Саймон…

Впервые кто-то из них обратился ко мне по имени. Я останавливаюсь, поворачиваюсь к ней лицом. – Оу, надо же, у меня есть имя.

– Пожалуйста, будьте благоразумны… это было большим потрясением для всех нас.

Я упиваюсь этим моментом, как же это ахуенно! – Вы говорите о благоразумности? Мне? Спросите себя: ваше поведение по отношению ко мне или к вашей собственной дочери – было ли оно благоразумным?