Я хотел прочесть все стихотворение вслух, и чтобы Клод перевел его для Реда. Сам Бодлер перевел По на французский, но никому не удалось даже приблизительно так же хорошо перевести Бодлера на английский. Клод умел переводить красиво.
Потом я подумал, что нам и без того хорошо и что Клоду это будет в тягость, и что завязавшаясяbonnes causeries[119]нам нужнее.
Когда-нибудь я, может быть, сам попытаюсь перевести стихотворение Реду и, наверное, услышу от него: «Несчастные мертвецы, будь я проклят!»
За последние три месяца я получил четыре письма, последнее было вконец истрепанным, а Ред всегда отдавал читать свою корреспонденцию мне.
– У нас сегодня куча писем, Папа, – говорил он бывало. – Эта девчушка пишет каждый день. Точно как обещала. Что ты об этом думаешь?
– Ты не будешь их читать?
– Нет, можешь оставить их себе, если хочешь. Если там будет что-нибудь новенькое, скажешь.
Над камином в его ритцевском номере висела фотография девушки, с которой он познакомился вечером того дня, когда прибыл в город. Она была кем-то вроде исполнительницы восточных танцев, как сказал Ред, имела весьма впечатляющий торс и, по словам Реда, действительно полюбила его. Но он так и не смог вспомнить, где именно он с ней повстречался, и не смог ее найти, хотя Клод очень старательно искал ее для него. Это было где-то на большом холме, говорил Ред, но они ее так и не нашли.
– Наверное, такое часто бывает на войне, – сказал Ред.
Мы выступали следующим утром на рассвете и должны были догнать свою дивизию за Виллер-Котрé. Найти дивизию и военную полицию никогда не составляло труда. Как-то мы два дня воевали вместе. Был чудесный вечер, у меня глаза устали от света. Мне захотелось выйти, прогуляться по городу, запомнить некоторые места в сумерках, чтобы забрать с собой в воспоминаниях.
Я сел на кровати и надел ботинки.
– Доброй ночи, джентльмены, – сказал я. – Отправляемся на рассвете с Вандомской площади, прямо от входа в отель.
– И это, черт подери, значит – именно на рассвете, – добавил Ред.
– В котором часу ты хочешь, чтобы мы погрузились и оседлали коней, Папа? – спросил Клод.
– В полшестого будет нормально.
– Я пришлю большие корзины для белья, чтобы упаковать ваше имущество, – сказал Чарли.
– Мы оставим их у портье.
Чарли спустился со мной в восхитительный, застеленный красным ковром вестибюль. Он был ласков, словно мы были потерявшимися детьми, которым не хватило здравого смысла родиться в Швейцарии и которые втянуты в такое грязное дело как война. Он понимал, почему в ней участвуют французы и Ред – тот служил в регулярной армии. Меня Чарли никогда не спрашивал, зачем это делаю я, так же, как не спросил бы, зачем я курю опиум, если бы я страдал этим пороком. И я не мог сказать ему, что делаю это для того, чтобы спасать жизни людей, которые не нанимались воевать. А дело было именно в этом и еще в том, что я узнал и полюбил пехотную дивизию и желал служить ей в любом полезном для нее качестве. А еще я любил Францию и Испанию почти так же, как свою собственную страну. Любил я и другие страны, но долг был уплачен, и я считал, что мы в расчете, не зная, что полного расчета не бывает. Имелись и те самые «веские моральные причины», и была еще одна, о которой нельзя было сказать, что она нам нравилась. Попрощавшись с Чарли, я вышел в летние сумерки Парижа. Три года я думал, что никогда больше не увижу этого города, и вот теперь мы покидали его по собственной воле. Может, это было глупо, может, это было непрактично, может, это было неправильно.
Но, направляясь к Тюильри, я знал, что это не было неправильно, и не было глупо, и что город никогда не будет прежним, если не покинуть его тогда, когда следует.
Индейская территория и белая бригада
Арденнский лес был – как индейская территория: пока колонна сплочена и двигается, она в безопасности. Но одиночные транспортные средства становились очень уязвимыми, поскольку вокруг шастало много немцев, лишившихся своих средств передвижения, и по ночам они нападали на отдельные машины. Мы таким образом почти каждую ночь теряли джипы и сожалели, что этих немцев не убили или не взяли в плен раньше.
Я не считал, что моторизованной колонне, которой не хватает машин и у которой начинается топливный голод, нужны пленные. Но закон предписывал брать их, если они сдавались. Закону мы подчинялись, но выполнять его было трудно. Тот, кому грозит плен, должен соображать быстро.
Лес выглядел славно, но передвигаться по нему было трудно. Дороги зачастую представляли собой песчаные просеки, и было много зарослей папоротника и густого подлеска. Местность изобиловала холмами, обрывами и речками. Строевого леса было мало, и он был разбросан по изрезанной холмистой местности. Мы подстрелили несколько зайцев и самца косули из охотничьего ружья, какие возили в чехлах в каждой машине, и я промахнулся, выстрелив картечью по дикому кабану. Тот был слишком шустрым, слишком сильным и быстро соображал. Нам достался филей от коровы, убитой осколком снаряда неподалеку от Сент-Хуберта. Онэ нарéзал его полосками, чтобы сделать вяленую говядину, но погода была отвратительной, и пришлось его потушить.
Теперь, продвигаясь после дождя по песчаным дорогам, мы различали следы каждой машины, шедшей в голове колонны, а от пленных нам было известно, что у тех, кого мы преследовали, не осталось мин. Так что погоня была нетрудной. Они рубили деревья; срезая путь и используя пластиковую взрывчатку, валили их, чтобы создавать заторы на дорогах, изредка случались перестрелки с их арьергардами. У них еще были минометы, хотя оставалось очень мало боеприпасов, и самоходные орудия, которые они очень ценили, но без достаточного количества снарядов не могли использовать в полную силу. Они представляли собой лишь осколки армии, бегущей к Западному валу[120] или Ахену, и мы бы накрыли их разом, если бы могли двигаться достаточно быстро. По три полка объединялись в боевые группы, и каждая из них составляла колонну, пересекавшую Арденны с предельно возможной скоростью. Арденны, вопреки прежним военно-стратегическим представлениям, не являются непреодолимой преградой. Это четырехполосная трасса, если вы знаете, как ею пользоваться.
Для нашего иррегулярного войска ситуация сильно изменилась из-за нехватки транспорта и в перспективе – топлива. Мы действовали в режиме строжайшей экономии и с сáмого Васиньи и дороги на Ле-Като в боях не участвовали. После того как мы потеряли Клода, у меня осталось только два француза, зато наша группа пополнилась двумя официальными корреспондентами. Один был чудесным человеком и отличным товарищем по имени Питер Лолесс, англичанин с лицом и манерой держаться, соответствующими его имени[121]. Второй был из Южной Америки, он работал в качестве военного эксперта в крупной южноамериканской газете.
Последний раз, когда я видел генерала, за три дня до того, он сказал мне:
– Эрни, я хочу, чтобы ты присмотрел за этим человеком, объяснил ему что к чему и проследил, чтобы его не убили. Там, откуда он явился, он важная персона. И пусть Бак тоже приглядит, чтобы его не убили. Кстати, как там Бак?
– Лучше не бывает, сэр.
– Вы с Баком… – сказал генерал. – Ты плохо влияешь на него, а он – на тебя.
– Да, сэр.
– А теперь слушай. Тебя не должны убить. Это приказ.
– Да, сэр.
– Почему ты не можешь вести себя как все люди?
– Да сэр, генерал.
– Я иду с этим полком. – Он показал на карте. – А вот куда идешь ты. Другая боевая группа направляется вот сюда, слева от Бака.
– Кто выступает первым? Корреспонденты наверняка захотят быть именно там.
– Первым пойдет Бак, потому что перед ним путь свободен. А нам придется вступать в сражение – здесь и здесь.
– Если эта карта верна, то Баку первому предстоит нанести удар.
– Почему ты так решил?
– Исходя из карты фрицев и их ситуации. Если только у них не осталось сохранных частей, то я не думаю, что они станут оборонять Западный вал с этой стороны. Бак ударит по нему утром, после того как подойдем мы.
