– Не нужно его переворачивать, – сказал Уилсон.

Женщина истерически плакала.

– Подите сядьте в автомобиль, – сказал Уилсон. – Где ружье?

Она покачала головой, на лице ее застыла гримаса. Туземец поднял с земли ружье.

– Положи на место, – сказал Уилсон. И прибавил: – Сходи за Абдуллой, пусть будет свидетелем, как произошло несчастье.

Он опустился на колени, достал из кармана платок и накрыл им коротко остриженную голову Фрэнсиса Макомбера. Кровь впитывалась в сухую, рыхлую землю.

Уилсон встал и увидел лежащего на боку буйвола: ноги его были вытянуты, по брюху между редкими волосами ползали клещи. «А хорош, черт его дери, – автоматически отметил его мозг. – Никак не меньше пятидесяти дюймов». Он крикнул шофера и велел ему накрыть мертвого пледом и остаться возле него. Потом пошел к автомобилю, где женщина плакала, забившись в угол.

– Ну и натворили вы дел, – сказал он совершенно безучастно. – А он бы вас непременно бросил.

– Перестаньте, – сказала она.

– Конечно, это несчастный случай, – сказал он. – Я-то знаю.

– Перестаньте, – сказала она.

– Не тревожьтесь, – сказал он. – Предстоят кое-какие неприятности, но я распоряжусь, чтобы сделали несколько снимков, которые очень пригодятся на дознании. Ружьеносцы и шофер тоже выступят как свидетели. Вам решительно нечего бояться.

– Перестаньте, – сказала она.

– Будет много возни, – сказал он. – Придется отправить грузовик на озеро, чтобы оттуда по радио вызвали самолет, который заберет нас всех троих в Найроби. Почему вы его не отравили? В Англии это делается именно так.

– Перестаньте! Перестаньте! Перестаньте! – крикнула женщина.

Уилсон посмотрел на нее своими равнодушными голубыми глазами.

– Больше не буду, – сказал он. – Я немножко рассердился. Совсем чуть-чуть. Ваш муж только-только начинал мне нравиться.

– О, пожалуйста, перестаньте, – сказала она. – Пожалуйста, пожалуйста, перестаньте.

– Так-то лучше, – сказал Уилсон. – Пожалуйста – это много лучше. Теперь я перестану.

Старик у моста

Старик в очках с железной оправой сидел у края дороги; его одежда была покрыта пылью. На реке был понтонный мост, и по нему переправлялись повозки, грузовики, мужчины, женщины и дети. Запряженные мулами повозки ползли с моста на крутой берег, солдаты подталкивали их, упираясь в спицы колес. Грузовики с грохотом взбирались наверх и исчезали, вырываясь из толчеи, крестьяне тащились, утопая в пыли по щиколотку. Но старик сидел неподвижно. Он слишком устал, чтобы идти дальше.

Я должен был перейти мост, обследовать предмостное укрепление на той стороне и выяснить, как далеко продвинулся неприятель. Я сделал это и вернулся через мост. Теперь повозок было меньше, пешеходов совсем мало, но старик все еще сидел там.

– Откуда вы идете? – спросил я его.

– Из Сан-Карлоса, – сказал он и улыбнулся.

Это был его родной город, ему было приятно говорить о нем, и он улыбнулся.

– Я смотрел за животными, – пояснил он.

– Вот как, – сказал я, не вполне понимая.

– Да, – сказал он, – я там оставался, потому что мне надо было смотреть за животными. Я ушел из Сан-Карлоса последним.

Он не был похож ни на пастуха, ни на свинопаса; я посмотрел на его черную, запыленную одежду, на серое, запыленное лицо и очки в железной оправе и спросил:

– За какими животными?

– Разными, – сказал он и покачал головой. – Пришлось их оставить.

Я смотрел на мост и на местность вокруг устья Эбро, напоминавшую мне Африку, и соображал, как скоро может показаться противник, и все время прислушивался, поджидая те первые звуки, которые возвещают о вечно таинственном явлении, именуемом соприкосновением фронтов, а старик все еще сидел там.

– За какими животными? – повторил я.

– Их всего трое, – объяснил он. – Две козы и кошка, да еще четыре пары голубей.

– И вам пришлось их оставить?

– Да. Начался обстрел. Капитан велел мне уходить, потому что начался обстрел.

– У вас нет семьи? – спросил я, глядя на противоположный конец моста, где одинокие повозки торопливо спускались по склону.

– Нет, – сказал он. – Только эти животные. Ну, кошка-то, конечно, не пропадет. Кошка может сама о себе позаботиться, а вот что станется с остальными – подумать страшно.

– Вы за кого? – спросил я.

– Ни за кого, – сказал он. – Мне семьдесят шесть лет. Я прошел уже двенадцать километров, а дальше идти сил нету.

– Здесь опасно, нельзя здесь оставаться, – сказал я. – Постарайтесь добраться до разветвления дороги на Тортосу, там проходят грузовики.

– Я посижу еще немного, – сказал он, – и потом пойду. Куда идут эти грузовики?

– В Барселону, – сказал я.

– Я там никого не знаю, – сказал он, – но я вам очень благодарен. Очень благодарен.

Он взглянул на меня устало и безучастно и потом сказал, чувствуя потребность поделиться с кем-нибудь своей тревогой:

– Кошка-то, я знаю, не пропадет. О ней нечего беспокоиться. А вот остальные. Как вы думаете, что с ними будет?

– Что ж, они, вероятно, тоже уцелеют.

– Вы думаете?

– А почему бы нет? – сказал я, всматриваясь в противоположный берег, где уже не видно было повозок.

– А что они будут делать, если обстрел? Мне и то велели уходить, как начался обстрел.

– Вы оставили голубятню открытой? – спросил я.

– Да.

– Тогда они улетят.

– Да, правда, они улетят. А вот остальные. Нет, лучше не думать, – сказал он.

– Если вы уже отдохнули, уходите, – настаивал я. – Встаньте и попробуйте идти.

– Благодарю вас, – сказал он, поднялся на ноги, покачнулся и снова сел в пыль.

– Я смотрел за животными, – повторил он тупо, уже не обращаясь ко мне, – я только смотрел за животными.

Помочь ему было нечем. Был первый день Пасхи, и фашисты подступали к Эбро. День был серый, пасмурный, и низкая облачность не позволяла подняться их самолетам. Это, да еще то, что кошки сами могут о себе позаботиться, – вот все, в чем напоследок повезло старику.

Рассказы, ранее не издававшиеся на русском языке

Восторг погони

В тот год мы планировали охотиться на марлина у кубинских берегов в течение месяца. Начался месяц десятого апреля, а к десятому мая мы наловили двадцать пять марлинов, срок аренды яхты заканчивался. Оставалось купить подарки, чтобы привезти в Ки-Уэст, заправить «Аниту» еще раз дорогим кубинским топливом, пересечь пролив, уладить формальности и отправиться домой. Но большая рыба так и не пришла.

– Не хочешь еще месяцок поохотиться, кэп? – спросил мистер Джози. Он был хозяином «Аниты» и сдавал ее в аренду за десять долларов в день. Стандартная цена была тридцать пять. – Если захочешь остаться, я могу срéзать цену до девяти.

– А где здесь взять девять долларов?

– Заплатишь, когда будут. А в «Стэндард ойл компани» у тебя открытый кредит, получим от них счет – расплатимся из арендных денег за прошлый месяц. Будет плохая погода – ты сможешь что-нибудь написать.

– Ладно, – сказал я, и мы прорыбачили еще месяц. К его концу на нашем счету было сорок два марлина, но большая рыба так и не пришла. Вблизи Морро^[98] проходило сильное глубинное течение, иногда оно несло акры приманки – летающие рыбы выпархивали прямо из-под носа яхты, и птицы трудились без устали. Но ни одного гигантского марлина мы не вытащили, хотя каждый день ловили или теряли по белому марлину, а в один из дней я поймал пять.

Нас хорошо знали по всему побережью, потому что мы разрубали на куски и раздавали всю свою рыбу, и когда мы проплывали мимо крепости Морро и поднимались по проливу к пирсам у площади Святого Франциска с поднятым «марлиновым флажком», к докам устремлялись толпы людей. В тот год у рыбаков в порту рыба стоила от восьми до двенадцати центов за фунт, а на рынке вдвое дороже. В день, когда мы вернулись с пятью флажками, полиции пришлось сдерживать толпу дубинками. Выглядело это скверно и безобразно. Но тот год на берегу вообще был скверным и безобразным.