Потом зашел в ванную комнату — снял не только одежду, но и белье, осторожно размотав бинты, терпеливо морщась, когда они оказывались присохшими к ранам.

Из зеркала на Симу смотрело чужое существо, с короткими, под ежик, волосами, сильной небритостью, а еще набухшей грудью с торчащими багровыми сосками и тем, что было внизу, между ногами.

Сима не отводил глаз, и существо в зеркале тоже отвечало ему прямым взглядом.

Потом они оба, плавно и осторожно, протирали общее тело влажной губкой, смывая с него следы пота и крови. Потом засмеялись почему-то, взяли телефон и сделали несколько снимков, постояли молча, разглядывая их, набрали номер Элтона и выслали ему фотографии.

Больше Сима не смотрел в зеркало — оделся и ушел вниз.

Вечернее солнце медленно опускалось за горы, оставляя над вершинами пламенеющий расплав воздуха. Тени ползли от окон по полу и стенам в глубину дома, погружая его в вечерний полумрак. Свет в доме Сима не стал включать, а когда совсем стемнело, подхватил сумку и захлопнул дверь.

И тут он увидел пару конвертов, торчащих из почтового ящика. Внутри одного было сообщение от нотариуса, который сообщал ему, что, согласно решению Элтона, он теперь является владельцем этого двухэтажного дома, с неплохим участком. К письму нотариус приложил свидетельство о собственности и еще несколько документов. Во втором конверте лежали две пластиковые карточки на его имя.

Элтон был непримирим. И прощался основательно.

Сима вернулся в дом, бросил конверты на стол в прихожей, закрыл дверь на ключ, но не положил его, как обычно, под коврик, а размахнувшись, забросил в кусты, мстительно представляя, как Элтон будет психовать, когда вернется и не сможет войти.

Но вдруг заплакал и, сгорбившись, побрел вниз, туда, где стояла единственная в городе гостиница.

Через год Сима столкнулась с ними в Париже, в маленьком кафе, около Сорбонны. Элтон сидел спиной к залу, а Лиза напротив, с любопытством разглядывая лица людей в кафе.

Она совсем не переменилась, словно и не хотела взрослеть, лицо, правда, стало много бледнее, но в самом его выражении и во взгляде, определенном и твердом, осталось прежним. Скользнув по Симе первым, незаинтересованным взглядом, она вначале спокойно отвернулась — женщина как женщина, не самая красивая, не совсем молодая, по-парижски стильно одетая — таких по городу ходит множество. Но сразу же взглянула снова и потом долго смотрела, внимательно и серьезно. Опознала. Можешь сколько угодно переделывать себя снаружи, но внутри-то ничего не меняется. Суть свою не спрячешь.

Элтон все разговаривал с кем-то по телефону, а они не сводили глаз друг с друга.

Когда Элтон расплатился за выпивку и кофе и поднялся, Сима увидела, что он по-прежнему мощный и красивый. Может, только немного стал горбиться, да и двигался теперь чуть по-стариковски, широко расставляя ноги.

Он наклонился к Лизе, поднял ее на руки и усадил в кресло на колесах, которое подкатил официант. Заботливо укутал ей ноги пледом и повез к выходу. Пока он вез ее к дверям и потом на улице, мимо больших стеклянных окон кафе, Лиза больше ни разу не посмотрела в сторону Симы — сидела, откинувшись на спинку коляски, глядя прямо перед собой.

На стене кафе, напротив Симы, висела картина, где была нарисована худая женщина с острыми, высохшими за жизнь плечами. Она сидела за граненой рюмкой зеленого абсента и тоже смотрела прямо перед собой, на что-то видимое только ей одной.

Сима подозвала официанта и заказала себе того же самого.

«Как же она тогда сказала? Что-то такое уж больно складное, что не хотелось бы забыть…»

Андрей Ильич нежился в сладкой дреме, не торопя себя. И потихоньку он все же выудил фразу из ленивой глубины: «Вы так отчаянно ныряете в сон, словно хотите спастись от меня».

За окном изнывал раскаленный до сорока градусов желто-оранжевый город, раскаленный до сорока градусов и потому совершенно пустой, даже группы терпеливых японцев можно было увидеть только на узкой полоске тени от домов. Даже арабские и русские женщины, которым обычно все было нипочем, попрятались в кондиционированных норках, хотя кругом вопили огромные надписи: «Sale, sale, sale!»

Андрей Ильич, вместе со своей любовью поселился в новомодной выдумки гостинице, похожей на черный дорожный раскладной сундук, с множеством отделений и ящичков — эту роль в гостинице выполняли разной величины и формы комнаты. В одну такую, странной трапециевидной формы, их и поместили. Проснувшись в этой комнате, он не сразу понял, где находится, и подумал, что место это не для людей, а для большого размера лабораторной мыши.

— Вы же не спите, а притворяетесь.

— Потому что думаю.

— Опять?

— Представляешь?

— Скучно здесь…

— А там — жарко. Уйдешь туда и растаешь, как Снегурочка.

— Глупости.

— Тогда тебя украдут.

— Как это произойдет, если я не захочу?

— А вдруг захочешь?

Старик отхлебнул ячменного кофе и поморщился — вкус настоящего все еще жил во рту, но ему уже два года, как запретили его, под страхом инфаркта. Со смертью он старался не шутить. Не то чтобы боялся — уважал, как равного себе противника, и не хотел давать ей ни одной лишней возможности.

Что стареет, он осознал давно — когда усталость стала привычным фоном жизни. На самом деле и это ощущение было его сугубо внутренним, потому что для внешнего мира выглядел он как обычно. Но он-то знал, что закон времени отменен быть не может и надо спешить.

Похожий диалог он помнил, помнил, как волновал его тогда ее голос, наполненный ленивым желанием, и ее обнаженные ноги, почему-то лежавшие на подушке, и длинные темные волосы, касающиеся пола, — она всегда волновала его так, что слова были нужны не для смысла, а для звука. Говорить они могли бы хоть по-исландски — главное было в том, к чему стремилось его тело, заряженное миланским солнцем.

Конечно, все было похоже на показанное в сотне фильмов или описанное в тысяче книг — и стоны, и движения, и соединение в единое четвероруконогоодноротое существо. Только вот пота было много больше — они просто плавали в нем, он катился круглыми бисеринками с висков, лопаток и ягодиц, превращая любовь в подобие номера в синхронном парном плавании. Жарко было необычайно. Не только потому, что на оконном стекле косматым блином растеклось беспощадное солнце, с которым никак не могла справиться система кондиционирования, но и потому, что он очень боялся оказаться не на уровне.

После этой фразы Старик вздохнул и начал писать, как все начиналось у Андрея Ильича.

Познакомился со своей любовью он, как ему тогда показалось, случайно, на рынке, что расположился за мостом Риальто. Пряничный, словно из декорации детской сказки, мост узорчатой дугой пересекал Большой канал, спускаясь к узкой улице с торговыми ларьками. За ними, с одной стороны улицы, можно было нырнуть под арку и попасть прямо в рыбные ряды.

Андрей Ильич, кроме антикварных лавок, еще любил бывать на барахолках, например такой, что пару раз в неделю возникала в Женеве, в большом центральном сквере, опутанном со всех сторон трамвайными путями, или постоянно существовала в Берлине, напротив Музейного острова.

Но посещение рыбных развалов было особенным удовольствием для него. Там возбуждающе остро пахло морской солью и водорослями, а еще холодной водой, а еще странной свежестью рыбьей смерти — запахом, так не похожим на сладковатые людские запахи. Он мог часами стоять на причале, наблюдая за выгрузкой рыбы из рыбацких баркасов, среди толпы горластых и грудастых итальянских дам, набивающих объемные сумки припасом для семейного стола. Любил купить густого, наваристого, желто-коричневого рыбного супа в прибрежной забегаловке и, поставив миску с ним на бочку, не торопясь поесть его в охотку, а потом снова бродить между прилавками, заполненными чудной, из неведомых глубин живностью, расцвеченной в невероятно яркие цвета.