Батюшка быстрыми небрежными движениями благословил особо страждущих. Подставляя крест всем желающим для поцелуя и попыхивая ладаном в разные стороны, он устроился во главе колонны, вслед за иконами, хоругвями и крестом.

Распахнутые окна домов, через дорогу от церковного двора, были густо утыканы лицами местных немцев. Они с интересом рассматривали разношерстную толпу варваров, у которых бог воскресал почему-то на две недели позже известного всем нормальным людям срока.

Но как только пономарь запричитал гнусавым голосом, а небольшой хор из четырех тетенек в газовых платках пристроился к нему тоненьким дискантом, произошло небывалое — с неба вдруг рухнул беспощадный ливень, просто водопад, как в тропиках.

Лишившись бесплатного зрелища, немцы стали огорченно закрывать свои окна, но во дворе-то укрыться было негде. Батюшка, в облепившем его худые чресла церковном одеянии, выглядел словно общипанный цыпленок. Женщина-башня щелкнула над ним затвором автоматического зонта, и, мученически улыбаясь, он повел крестный ход.

Ирина что-то кричала Зимину из открытой дверцы машины, но он, мгновенно промокший до нитки, словно и не слышал ничего, шел следом за людьми, старающимися укрыть горящие свечки под зонтами, и не уворачивался от дождя. Видимо, посчитал, что это был знак ему — умыться и очиститься.

Когда крестный ход обошел церковь, дождь вдруг пропал за облаками, словно привиделся. Никто из молившихся не сердился, не ворчал, разглядывая размокшую обувь, — все тихо пошли по домам. Только батюшка вдруг запнулся о полу намокшей ризы и чуть не упал в воду, но спасла матушка-великанша. Подхватила на руки, как ребенка, и бережно поставила на ступеньку крыльца.

В гостинице Ирина ругалась матом на пяти языках, которые знала, включая идиш, что звучало почти трогательно. Заставила Зимина раздеться догола и загнала в ванную, практически в кипяток, не обращая внимания на его шуточки:

— Дай мне молодильное яблочко, я боюсь свариться вкрутую.

Но глинтвейном, который считала лучшим лекарством от простуды, все-таки накачала.

Когда завернутый в широченный махровый халат Зимин устроил голову на ее коленях, она захотела понять про его показательное выступление на крестном ходе и долго смеялась после его объяснений.

— Больно много ты о себе возомнил, чтобы бог стал портить праздник из-за твоих грешков. Возле церкви было полно персонажей, которым ты и в подметки не годился по уровню дерьмовости.

— Ну кто, например?

— Cладкая парочка.

— Постой, ты про батюшку с этой великаншей говоришь?

— Быстро соображаешь.

— Она жена этого мальчика?

— Этот мальчик тот еще фрукт. — И, подсушивая Зимину голову феном, Ирина рассказала ему, что те двое специализируются на состоятельных дамах зрелого возраста с тоской во взоре. Мальчик заморачивал дамам голову сказками про свою несчастливую судьбу до полной потери ими воли, состригал все что можно — но по-умному, под видом пожертвований на храм. Потом вдруг начинал мучиться угрызениями совести. И тут объявлялась матушка со множеством детей и болезней, и, во избежание скандала, даму уговаривали не противиться горестной доле.

— И никто ему по роже не треснул?

— А за что? Известно ведь, что бывает с женщинами определенного возраста.

— Как хорошо ты знаешь про это. Откуда?

— Так ты отогрелся? — спросила она. И, сбросив халат, пошла к кровати.

Ирина была очень умной женщиной, именно поэтому ее уверенность в себе была удивительна. Возраст ведь не спрячешь, особенно когда поворачиваешься спиной. Без одежды. А она вела себя так, словно Зимин был слепой. Тогда он подумал об этом в первый раз:

— Слушай, ты откуда знаешь про эту семейку?

— Знакомая рассказала — всю жизнь ей поломал, сволочь.

— Очень хочется, чтобы бог его наказал.

— Когда-нибудь он обязательно умрет, это правда. — Она чмокнула Зимина в нос, отодвинулась на свою половину кровати, устроила в виде треуголки вторую подушку у себя на лице — без этого приспособления спать не могла — и через минуту уже дышала ровно.

Зимина всегда поражала эта ее способность засыпать без мучений.

Сам он полежал в темноте рядом, завистливо слушая рядом мерное посапывание, потом осторожно сдвинулся на край кровати — жена спала чутко, словно внутри ее сна работал какой-то сторож, который следил за ночными опасностями. Подумал и решил, что если человек хочет, чтобы его любили, то совсем неважно, сколько ему лет.

Оба вертолета были набиты под завязку — все десять пассажирских мест были заняты возбужденными предстоящим опасным путешествием его товарищами. Из уже летавших над горной страной был один Зимин. Ну и пилоты, конечно.

Удивительно, как меняются люди, покинувшие горемычную нашу Родину. От царей бежали все больше бедные и дерзкие, потом разночинцы, а за ними всякого сорта социалисты. От коммунистов — сначала целая армия беляков, за ними — пароход с писателями, учеными, художниками, после войны — лагерники и изменники Родины, потом целая река счастливых евреев. Сейчас — кроме любопытных и наивных — в основном это были дельцы разного сорта, ваучерные ворюги. Вот эти считались качеством человеческим уже пожиже — все-таки если на народ смотреть, как на лес, то за почти сто лет человекозаготовок его вековую, истинную часть основательно повырубили.

Женщины похожи на годы. Они приходят к нам, когда этого хотят, существуют рядом с нами и уходят неизменившимися — кажется, что, кроме оболочки, им менять ничего не хочется. Кажется, что у них так складно пригнаны друг к другу мысли и чувства и так все удобно устроено, что главное для них — это их желания, их болячки, их удобства и стремления, и этот механизм не требует изменений.

Мужчины же — слабаки. Зависимые существа. От всего на свете — от обстоятельств, взглядов, гордыни, невыносимого жжения в перегретом мыслями мозге, от тела своего зависимы.

А женщины зависят только от времени, потому что оно — победитель жизни.

Женщины, даже самые умные, — рабы зеркала. Мужчины видят в нем правду, а женщины — надежду. Из него на них смотрит не отражение, а любимый образ. Который для них главный советчик и духовник на всю жизнь.

— Мне нравится, что мы такие мудрые.

— Вы — хитрые. Это природа ваша мудрая.

— Ну и пускай. Главное, чтобы вы были богатыми — тогда можно и потерпеть.

— Я вам покажу, что значит потерпеть.

— Слова, слова, сло…

Первым услышал шум, конечно, Элтон. На самом деле он был Джоном, но требовал, чтобы звали его, как любимого музыканта. Перед сном он всегда надевал наушники и, пока не заканчивалась пара песен с диска, к Симе не поворачивался.

За стенами дома с середины ночи творилось что-то совсем неподходящее для начавшейся весны — в каминной трубе протяжно завывал ветер, в стекла окон порывами залетали какие-то жесткие комки, от чего стекла жалобно дребезжали, вдобавок, как всегда в сильный дождь, не выдержала давно не ремонтированная крыша, и к утру с потолка в прихожей, а потом и в спальне горохом начали сыпаться на пол крупные капли, так что Симе пришлось вставать и подставлять под места протечек тазы и ведра. Заснуть удалось только под утро, и тут раздался этот отчаянный стук железным кольцом в дверь.

— Может быть, ты встанешь наконец? — сонным голосом спросил Элтон.

— Почему я?

— А кто еще?

— Пока ты дрых, я полночи воду собирал.

— А что, был дождь?

— Пусть стучат, если тебе это нравится.

— Может, в полицию позвонить?

— Ты что — боишься?

— Уже иду.

Сима — на самом деле он был Серафимом, но давно смирился с тем, как звал его Элтон, — подтянул одеяло почти к носу и стал слушать, как босые ноги зашлепали по лестнице. Опять друг забыл надеть свои теплые тапки и теперь весь день будет жаловаться на ломоту в пояснице. Потом он услышал его глухой неразборчивый вопрос, но когда с улицы послышался крик, не выдержал и, накинув халат, быстро сбежал на первый этаж.