Элтон уткнулся головой в подушку и замолотил по ней со всей силы кулаками, пытаясь выместить на ней весь свой гнев. Сима пошевелиться боялся — он-то не понаслышке знал про силу друга. Когда Элтон затих, Cима осторожно придвинулся к нему и прислонился к его плечу.

— Сим, чего ты вообще решил заняться расследованием? Cпросил бы меня, и все.

— О чем, Элтон? Я ведь даже не знал, что ты был женат…

— Это все ерунда. Другая жизнь! Ты не представляешь, что она и дед делали со мной!

— Теперь знаю. А ты весь отчет посмотрел?

— Не буду я эти бумажки читать! Я и так все знаю.

— И про квартал красных фонарей тоже?

— Про что?

— Они ведь там работали, Элтон.

— Лиза тоже? — крикнул Элтон и схватил бумаги. Прочитав, отшвырнул их брезгливо на пол и вдруг заплакал горько, смахивая слезы с усов: — Что мне делать теперь, Сима? — прошептал он. — Я ведь не сумею удержаться! Как я ей теперь в глаза смотреть буду?

— Кому?

— Лизе, кому еще. Дочери моей!

Сима вместо ответа подвинул к нему конверт с фотографией.

— Какая молоденькая она здесь. Я бы эту Мэгги убил бы сейчас за то, что она с дочерью сделала, если бы она мне попалась!

— Переверни фотографию.

— Что? Зачем?

Элтон прочитал надпись и поднял глаза на Симу:

— Но это же нелепица?

Cима молча подал ему медицинскую справку.

— Что это такое? — Элтон бумагу перечитал несколько раз, вплоть до подписи врача и его печати, а потом обхватил голову руками и застонал.: — Это ведь неправда? А кто тогда внизу, Сима? Кто она?

Второй конверт добил Элтона окончательно. Он вскочил с кровати и как был, совершенно голый, уже кинулся за дверь, но остановился. Пока натягивал штаны и майку, хлопнула входная дверь и взревел мотор автомобиля. Когда Cима вслед за Элтоном выскочил на крыльцо, задние огни машины уже скрылись за поворотом дороги.

— Вот ведь чертовка лихая. — Элтон и не думал скрывать своего восхищения. — Огонь! Вся в меня!

— Элтон, ты больной, что ли? Чему ты так радуешься?

— Это я в смысле, что, если бы она была моя дочь…

— Может, в полицию позвонишь?

— Оставь, Сима. Машину вернем, она же не дура, где-нибудь ее бросит. Это же надо быть такой похожей на Лизу, с ума сойти. — Элтон круто развернулся и ушел в дом. Но скоро вернулся. C бутылкой водки в одной руке и стаканами в другой. — Будешь?

— Утро же!

— Какая разница! Мне надо выпить, и срочно!

— Но почему не дома, почему на виду у всех?

— Потому! — И отправился в беседку, которая стояла в глубине сада, сверху донизу увитая диким виноградом. Осмотревшись по сторонам и убедившись, что их добропорядочных занудных соседей не видно, Сима поспешил следом за другом.

Водка cтремилась закончиться еще до обеда, но Сима настоял на тарелке гуляша, и это было вовремя, потому что Элтон напился.

— И самое главное, понимаешь, невозможно было верить, что она все время врет. Она была такая искренняя, такая естественная! Я ведь неплохо разбираюсь в женщинах.

— Какая новость! И когда это произошло? — усмехнулся Сима.

— Напрасно, напрасно ты так! Я ведь поэтому и ушел сначала из семьи, а потом, конечно, про расчетливость, холодность, цинизм женщин. Про эту особенность отдельно и подробно. И что мы, то есть мужчины, по сравнению с ними просто дети, малые дети. А она…

— Ингеборга?

— Лиза! Она — Элиза! — Он поднял рюмку с остатками водки и, глядя Симе в глаза, упрямо повторил, что будет ее звать только так и что она совсем другая, из тех женщин, ради которых стреляются.

— Вот та, воровка?

— Нет, моя Лиза, моя дочка. — Выпил, с трудом вылез из-за стола и ушел в дом. Чуть слышно, закрываясь, хлопнула дверь на втором этаже, и все стихло.

Cима смотрел ему вслед и, кроме дикого желания отомстить, никаких больше чувств не находил в своей душе. Отомстить не Элтону, конечно, — ему мстить было не за что, потому что противиться чувству невозможно. И шалаве этой мстить было бы глупо — как устоять, когда все само идет в руки и не сопротивляется и впереди возможное богатство? Нет, никак невозможно удержаться, это правда. Отомстить хотелось судьбе, которая никак не соглашалась на удачу в Симиной жизни. Отомстить хотелось всему вокруг, что существует так безмятежно, не обращая внимания на его муку. Когда устроенная, прекрасная жизнь вдруг начинает обтекать тебя, словно в фантастическом кино про смешение времени и реальности, и ты становишься лишним ее звеном, мешаешь ее перерождению, ты — прошлое, которое стремятся забыть, — вот когда ты оскорблен до дикого желания мести.

«Вообще, что это за чувство такое к ней, отцовским его назвать нельзя все-таки, оно не такое до конца, ведь правда? А если у него снова проснулось влечение к женщинам?» — Сима никогда до конца не доверял словам друга, потому что его поступки часто совпадали со словами.

Он машинально собрал посуду со стола, cмел салфеткой крошки и уже на кухне вдруг горько улыбнулся над своим почти маниакальным стремлением поддерживать заведенный порядок:

«Вот так, шаг за шагом, все и будет превращаться в рутину! Чтобы Элтон ни говорил, как он нужен ему именно таким, какой он есть, но он сам себя не понимает и однажды может оставить его. И безо всякого сожаления!» — так думал Сима, перемывая посуду под струей воды из-под крана и приглядывая за кофейником на плите, в котором медленно поднималась, вскипая, густая темно-коричневая масса, источавшая пряный, чуть горелый запах кофе.

Cледующим утром в доме все вернулось на круги своя.

Словно отмотали пленку назад или перевели часы. Или очнулись после комы. Полгода провели с закрытыми глазами, а потом в голове что-то щелкнуло, взгляд прояснился, и оказалось, что рядом все по-прежнему. Даже дедушкины часы так приободрились, что наладились играть что-то вроде колокольной мессы Вестминстерского аббатства. О беглянке не было никаких вестей, и казалось, что Элтон спокойно переносит эту неизвестность. Жизнь вкатывалась в прежнюю колею — утренние совместные завтраки с яичницей и кофе по-турецки, прогулки по окрестным лесам, взгоркам и холмам, вечерний бридж или пасьянс, а иногда и чтение. Вдруг они пристрастились к Скотту Фитцджеральду и почему-то русскому Бунину, поздние встречи в спальне — все очень напоминало прошлые времена.

И слово «напоминало» здесь было главным.

Симе казалось, что они истово играют в прошлое, но каждую ночь что-то бесследно исчезает из их дома.

А потом пришло письмо от Дока, и надо было уезжать, надолго. Болезнью мамочки отговориться было нельзя, поэтому пришлось выдумать собственные плохие анализы, что ужасно переполошило Элтона, который очень боялся СПИДа. Симе даже пришлось соединить друга с Доком, чтобы тот его успокоил. Во всем остальном этот отъезд до боли напоминал прошлый, только на крыльце Симу провожали не двое.

Еле различимые в тумане наркоза голоса и позвякивание инструментов, которые что-то выкраивали из него, было тем последним, что Сима еще слышал, окруженный хороводом необычайно ярких, практически реальных видений. Сима почти уже задохнулся, теряя сознание, но что-то вырвало его из этой мертвой хватки, и он полетел над белым пространством снега. А потом шел по нему куда-то, проваливаясь почти по колено, пока сверху, с горы, сдвинутая кем-то неосторожным, не полетела прямо на него белая лавина. Но вместо удара и исчезновения под ней его шлепнули несколько раз по щекам, и скрипучий противный голос Дока велел ему просыпаться. Когда цветной туман в глазах рассеялся, Сима увидел плывущие наверху светильники коридора и понял, что его везут в палату.

— Недельку отлежитесь и сможете отбыть домой. Телефон ваш, кстати, несколько раз звонил, думаю — это Элтон.

Из горла Симы вырвалось вместо звука нечто похожее на хруст пересохшей бумаги.

— Нет, нет, мы не отвечали, не беспокойтесь.

Сима с трудом прищурился и слегка качнул подбородком, указывая на стеклянную банку в руках Дока.