Рейнар посмотрел на календарь.

— Тогда приду в мастерскую после дороги.

Так просто.

Я улыбнулась.

В конце июля мы впервые полетели вместе.

К этому времени я успела несколько раз примерить упряжь, научилась застегивать крепления и убедилась, что могу спокойно сидеть, не цепляясь за шею дракона. Рейнар выбрал ясное утро и открытый луг за стеной. Торен проверил ремни правой рукой, левой осторожно придерживая пряжку.

— Если ей не понравится, возвращаешь сразу, — сказал он Рейнару.

Я подняла бровь.

— Я могу сказать сама.

Торен посмотрел на меня, потом на дракона, который уже опустился на траву.

— Ему сейчас лучше показать. Говорить на ветру неудобно.

Я засмеялась и проверила условленный знак ладонью.

Бронзовая чешуя под рукой была теплой.

Я устроилась в седельном креплении, еще раз проверила ремень и почувствовала, как Рейнар осторожно меняет положение, давая мне привыкнуть к движению.

Рейнар повернул голову и посмотрел на меня. Я проверила последнюю пряжку, убрала волосы под платок и кивнула. Он дождался этого знака, прежде чем двинуться.

Потом расправил крылья.

Земля ушла вниз медленно и все равно слишком быстро.

Я вцепилась в переднюю петлю.

Ветер ударил в лицо, вырвал смешок, который тут же превратился в испуганный вдох. Рейнар держался низко, не делал резких поворотов. Я видела Торена на лугу, стену города, крыши, дорогу, по которой когда-то ехала под рогожей между мешками.

Теперь дорога казалась тонкой светлой линией.

Я не перестала ее помнить.

Просто увидела, сколько пространства существует вокруг.

Через несколько минут страх ослаб.

Я подняла голову.

Впереди лежали поля, река и утренний свет. Рейнар сделал широкий поворот, и я засмеялась уже без испуга.

Когда мы приземлились, ноги слушались плохо.

Торен помог отстегнуть ремень.

Рейнар вернул человеческий облик и подошел, все еще переводя дыхание.

— Как?

Я посмотрела на него.

— Еще.

Он улыбнулся так, что мне захотелось обнять его прежде, чем ответит.

Я и обняла.

В конце февраля, через восемь месяцев после слушания, я спорила с Ингой о толщине переплетной кожи.

Снаружи падал мелкий снег. На подоконнике стояли две чашки, давно остывшие, а между нами лежали образцы для большого заказа городской библиотеки.

— Эта прочнее, — говорила Инга.

— И слишком жесткая для маленьких томов.

— Зато переживет трех неаккуратных библиотекарей.

— Книга должна открываться до того, как сменятся три библиотекаря.

Инга посмотрела на меня поверх очков, которые надевала для мелкой работы и по-прежнему ненавидела.

— Ты стала упрямее.

— Я и раньше была.

— Раньше ты хотя бы делала вид, что прислушиваешься.

Я рассмеялась.

Мы выбрали третий образец.

Он устраивал обеих, что Инга объявила подозрительным обстоятельством. Потом внесли его в смету, разделили работу и посчитали сроки. Она приехала на три дня, чтобы подготовить свою часть заказа и помочь мне с первыми сложными томами. Ее мастерская в Вельске продолжала работать; теперь у нас были общие проекты, в которых каждая отвечала за свою долю.

Мне нравилось это «мы».

Оно не поглощало ни одну из нас.

На двери моей мастерской висела небольшая табличка:

«Аделина Ровен. Восстановление книг и документов».

За зиму буквы немного потемнели. Я собиралась обновить покрытие весной. Пока потертость даже нравилась: она означала, что дверь открывали, заказы приносили, люди возвращались.

Угол помещения занимал мой пресс.

На полках стояли принятые книги, каждая со своей запиской. Рабочие инструменты лежали в ящиках, за которые я все еще спорила с собой: хотелось держать все на столе, но Инга угрожала однажды приклеить каждый предмет к его месту.

У окна висела пустая серебряная оправа материнского медальона.

Я сняла ее с шеи осенью. Долго думала, куда убрать, потом повесила на тонкий шнурок рядом с рамой. Утром сквозь круг проходил свет и ложился на стол маленьким пятном.

Серебро оставалось серебром.

Память — памятью.

Мне больше не требовалось носить единственную спасенную минуту у сердца каждый день, чтобы помнить ее цену.

Приговор Орсану вынесли в ноябре.

К тому времени дополнительные проверки подтвердили не только происхождение подложных писем и преступные расходы охраны, но и связь попытки вывезти Мартена с людьми, действовавшими на деньги Валента. Дело не закончилось одним эффектным заседанием. Мы еще несколько раз давали уточнения, читали записи, исправляли неточности.

Это было утомительно.

И необходимо.

Валента признали виновным в организации убийства отца, подлоге, хищениях и связанных нападениях. Он получил пожизненное заключение. Его держали в крепости с постоянным подавляющим контуром, где драконий облик не мог превратиться в способ уйти от наказания.

Незаконно полученные активы конфисковали.

Часть денег пошла на возмещение ущерба пострадавшим и их семьям. Расчеты еще требовали работы, но первые выплаты уже состоялись. Семьи погибших на перевале получили то, чего не могли добиться, пока саму причину обвала прятали за спором о чиновничьих полномочиях. Опасные партии кристаллов изъяли, а приемку новых передали на независимую проверку.

Мартену назначили двадцать пять лет заключения с принудительными работами.

Его сотрудничество учли.

Участие в убийстве никуда не исчезло.

Других установленных исполнителей тоже осудили. В документах появились настоящие имена там, где раньше оставались удобные слова «неизвестные лица».

Каспар получил два года исправительных работ в городском хозяйстве Вельска. Он жил с Эдой, выходил на назначенную работу и постепенно возмещал присужденную часть ущерба. Курьером больше не служил.

Эда иногда писала мне.

Коротко, без попытки превратить наши отношения в дружбу, которую мы не успели заслужить. Сообщала, что у нее появились постоянные заказы на шитье, что Каспар привык вставать затемно, что теперь он сам относит необходимые бумаги, а не просит ее говорить за него.

Однажды приложила его письмо.

Он не просил простить.

Написал, что знает: честный рассказ после преступления не возвращает человеку время, которое у него отняли.

Я прочла и убрала письмо к остальным.

Ответила Эде, пожелала ей здоровья и хорошей работы.

Некоторые отношения могли закончиться именно так.

Без мести.

Без дружеских объятий.

С ясным знанием того, что произошло и что каждый делает дальше.

Рейнару вернули командорское звание.

Решение об отстранении отменили после отдельного рассмотрения материалов о перевале. Его распоряжение закрыть путь признали обоснованным. Запись о промедлении до аварии сохранили; он сам настаивал, чтобы ее не убирали ради удобной истории о безупречном офицере.

Когда предложили снова принять постоянное командование, он долго ходил по саду.

Я видела его из окна мастерской, потому что в тот день работала дома.

Вечером он сел рядом и сказал:

— Хочу остаться инспектором путевых сооружений. С ограниченным числом поездок. Там я могу принести пользу и успевать жить.

Я отложила книгу.

— Ты уверен?

— Да. Это мое решение.

Мы обсудили деньги, дороги, длительность выездов. Иногда график менялся; погода и работа не обязаны были подстраиваться под наш стол. Но если случалась задержка, он сообщал, как только мог. Я тоже писала, когда уезжала к Инге или оставалась в мастерской допоздна.

Это не требовало клятв.

Требовало помнить, что на другом конце письма человек, у которого есть собственный день.

Торен начал обучать молодых стражников в Риане.

Левая кисть восстановилась не полностью: в холод пальцы болели, большой палец сгибался туже прежнего. Он приспособил часть снаряжения, научился по-другому распределять нагрузку и крайне раздражался, когда кто-нибудь пытался помочь без спроса.