— Двое за канавой, — сказал он. — Увидели, где мы оставили коня. Знали место.

Рейнар кивнул.

— Я видел.

— Возвращаться нельзя.

— Не собираюсь.

Я держалась за повод так крепко, что свело пальцы.

В ушах все еще звучало: «Вы сами-то можете уйти?»

Мы могли.

Но это оказалось дороже, чем я готова была признать.

Дома Рейнар сначала запер ворота.

Потом пошел проверить заднюю калитку.

Потом спросил Торена, не разошлась ли рана.

Меня он не спросил ни о чем.

Я стояла у кухонного стола и смотрела на пустое место, где утром лежала записка приказчика. Бумагу взяли с собой; теперь Рейнар собирался передать ее городскому судье вместе с заявлением о попытке насильственно увезти меня.

Торен снял повязку.

Крови не было, но кисть припухла.

— Лекарь будет счастлива, — сказал он.

Рейнар молча принес холодную воду.

— Я виновата, — произнесла я.

Оба посмотрели на меня.

— Я настаивала.

Торен опустил руку в таз.

— Вы настаивали. Он согласился. Я обеспечивал наблюдение. Удобного единственного виноватого у нас сегодня нет.

— Если бы я сразу отошла…

— Было бы лучше, — перебил он. — Вот это запомните. Остальное обсудите без меня.

Он поднялся и ушел в свою комнату.

Я осталась с Рейнаром.

На костяшках его правой руки темнела ссадина.

Мне захотелось взять эту руку, промыть, перевязать, сделать хоть что-нибудь, что заменит разговор. Я узнала желание и не двинулась.

— Скажите, — попросила я.

Рейнар посмотрел на меня.

— Что?

— Все, что думаете.

— Я сейчас думаю не очень вежливо.

— Я переживу.

Он положил на стол ключ.

— Почему вы не отошли, когда я позвал?

Я сглотнула.

— У него были избиты пальцы. Он сказал, что за ним следят. Я подумала, если уйдем, его…

— Он уже привел нас туда.

— Я знаю.

— Нет, тогда вы предпочли не знать. Я видел, как вы сделали шаг к нему.

Я сжала руки перед собой.

— Да.

Рейнар отвернулся к окну.

— Я не могу построить план, в котором вы в любую минуту решите, что чужая жизнь дороже вашей.

Меня будто ударили.

— Я не решила…

— Вы сказали, что Орсану нужны живой. Так, будто это дает нам право поставить вас перед ним и посмотреть, что получится.

— Я хотела помочь!

Голос прозвучал слишком громко.

Рейнар повернулся.

— Я знаю.

Это спокойное «знаю» разозлило меня сильнее крика.

— Тогда почему вы говорите так, будто я нарочно все испортила? Я видела человека, которому страшно. Он мог знать, где Каспар. Мог помочь закончить дело. Я не хотела, чтобы вы снова…

Я оборвала себя.

Рейнар ждал.

— Чтобы я снова погиб? — спросил он наконец.

Я закрыла глаза.

Сказать «да» было легко. Гораздо труднее признать, что за этим стояло.

— Чтобы я хоть раз успела сделать достаточно.

Он долго молчал.

Когда заговорил, голос стал тише.

— Аделина, вы уже приехали на перевоз. Уже вынесли бумаги. Я вижу все, что вы делаете. Почему каждый следующий поступок должен отменять предыдущую вину целиком?

— Потому что она остается.

— Остается. Но вы не можете убить себя о полезное дело, чтобы мне стало удобнее вас простить.

Я вздрогнула.

Фраза была грубой. И точной настолько, что захотелось уйти.

Я подошла к двери.

Рейнар не преградил путь.

От этого я остановилась сама.

— А вы? — спросила я. — Вы утром объявили, что мне делать. Вчера объявили, когда ждать. Сейчас объясняете, что я на самом деле думаю. Я знаю, что вы хотите защитить. Но иногда вы уже все решили прежде, чем я успела открыть рот.

Лицо Рейнара стало жестче.

— Сегодня это могло бы помочь.

— Сегодня вы тоже поехали.

Он замолчал.

Я почувствовала злое удовлетворение и сразу устыдилась его.

Но слова были правдой.

— Вы знали, что место плохое, — продолжила я. — И согласились, потому что я настояла. Теперь получается, будто решение было только моим.

— Нет, — сказал он.

Я ждала.

Рейнар оперся ладонями о стол.

— Я согласился на неполный план, потому что думал, что сумею исправить его на месте. Что если останусь достаточно близко, ничего не случится. Это моя ошибка.

Я смотрела на его руки.

— И утром не должен был начинать с приказа, — добавил он. — Я мог объяснить, что именно мне не нравится, прежде чем сказать за нас обоих.

В груди что-то болезненно ослабло.

Я не привыкла, что признание одного человека не требуется немедленно оплатить признанием другого.

Все равно сказала:

— Я должна была отойти.

— Да.

— Даже если бы он действительно нуждался в помощи.

— Можно было искать другой способ.

Я кивнула.

За окном сосед тащил по двору длинную доску. Она зацепилась за ворота, и он громко выругался. Звук вернул кухне обычные размеры.

Рейнар выпрямился.

— Я не хочу больше говорить, пока мы оба такие.

— Какие?

Он посмотрел на свою руку.

— Как люди, которым не хватило нескольких шагов до очень плохого конца.

Это я могла принять.

Мы разошлись.

В своей комнате я не заперла дверь.

Заметила только через час.

Сидела на кровати, смотрела на ключ и понимала, что не хочу ни демонстративно оставлять дверь открытой, ни доказывать себе независимость поворотом замка. Хотелось просто побыть одной.

Я закрыла дверь без ключа и легла.

Сон не шел.

Перед глазами снова появлялись пальцы приказчика, серый рукав, рот Рейнара, произносящий мое имя. Воспоминание о вчерашнем поцелуе теперь причиняло боль, словно я получила что-то хорошее слишком рано и сразу показала, почему не имела на это права.

Я долго лежала с этой мыслью.

Потом встала, взяла бумагу и записала, что произошло у весовой.

По порядку.

Что видела. Что услышала. Где сделала шаг вперед. Что сказал неизвестный о женихе. Как повозка перегородила дорогу. Во что был одет человек, уведший запасного коня.

Ни одной фразы о том, какой я являюсь женщиной.

Когда закончила, увидела на листе ошибку, которую можно было описать и в следующий раз не повторить.

Это было меньше, чем полное искупление.

И гораздо полезнее.

Вечером мы вместе отнесли заявления помощнику судьи.

Он выслушал нас отдельно. Расспросил о дороге, приказчике, свидетелях на телеге. Обещал направить стражников к весовой и выяснить, кому принадлежала повозка с бочками.

— Я понимаю, что господин Орсан утверждает, будто действует ради вашего спасения, — сказал он мне. — Поэтому хочу еще раз услышать: вы требуете прекратить попытки вернуть вас к нему?

— Да.

На этот раз голос не дрогнул.

На обратном пути Рейнар зашел к хозяину запасного коня.

Я осталась у калитки и слышала только часть разговора. Долго молчали. Потом хозяин назвал сумму. Рейнар попросил расписку.

Когда он вышел, я спросила:

— Сколько?

Он ответил.

Я прислонилась к столбу.

Это были деньги, на которые Инга могла бы несколько месяцев снимать мастерскую.

— Я верну половину, когда получу доступ к своим счетам.

Рейнар покачал головой.

— Это мой конь. То есть был взят мной.

— План был общий.

Я ждала привычного спора, в котором мужчина будет великодушно отказываться, а я настаивать до истерики, чтобы доказать свою самостоятельность.

Рейнар сказал:

— Хорошо. Запишем. Но не продавайте сейчас серьги.

— Не буду.

Дома на столе лежало письмо Инги.

Торен положил его отдельно от остальных бумаг, и я сразу узнала размашистую букву на конверте.

«Аделина.

Работа есть. Очень много. Если одна твоя рука пока думает, чем ей заняться, пусть вторая приезжает первой.

Комната над мастерской свободна до осени. За жилье будем считать по-честному, чтобы ты не сбежала из-за благодарности раньше, чем я разберусь с заказами.