— Могло. И мое появление могло все изменить.

Он кивнул впервые — не рассказу, а этому уточнению.

Я рассказала о ларце. О щели в дереве, о выцветшей подкладке, о первой странице, которую прочитала стоя.

«Астену следует доверять».

Рейнар закрыл глаза.

Всего на мгновение.

Когда открыл, я опустила взгляд. Эта фраза принадлежала ему и отцу; я слишком поздно оказалась человеком, способным ее передать.

— Сколько бумаг? — спросил он.

— Несколько сложенных листов. Два черновика писем, накладные, записи на узких полосках. Я не успела разобрать все. Один угол был испорчен сыростью. Отец положил бумаги за переднюю внутреннюю стенку. Снаружи щели почти не видно, ее закрывает ткань.

— Почему они должны быть там сейчас?

— Потому что после отцовской смерти туда никто не мог положить его рабочие черновики. Я узнала почерк, исправления, последовательность записей. В ларце была дорожная печатка, которой он пользовался в последнюю поездку. Илва убрала его после похорон и больше не трогала.

— Вы уверены насчет Илвы?

— В том, что она сказала мне через шесть лет, — да. В том, что ее не заставят открыть ларец завтра, — нет.

Рейнар посмотрел на пустую цепочку у меня на шее.

Я вынула оправу из-под платья.

— Камень был здесь.

Он не взял медальон. Наклонился ближе.

В серебре остались мелкие серые крупинки. Я собиралась очистить их, но так и не смогла заставить себя.

— Что это?

— «Обратная нить». Мама называла ее семейной памятью. Я думала, красивое название.

— Вы знаете свойства?

— Помню описание. Когда чинила обложку семейной описи, читала и смеялась над старомодными словами.

Мне было двадцать с небольшим. Мама еще жила. Мы сидели у большого окна, и я читала ей вслух: один камень, одна связанная клятва, одно возвращение от насильственной смерти к часу, когда клятву нарушили. Не к любому счастливому дню. Не туда, куда захотелось бы.

Мама сказала, что некоторые вещи лучше не проверять.

Я решила, что речь о верности слову.

Теперь, произнося вслух то описание, я чувствовала себя человеком, который много лет хранил лекарство под видом пуговицы, а прочел надпись только после того, как бутылочка опустела.

— Вы дали мне клятву? — спросил Рейнар.

— В ответном письме обещала сохранить встречу в тайне. Когда писала последнюю строку, держала медальон. Сказала вслух, что ручаюсь памятью матери. У нас так делали, когда хотели показать, что обещание серьезное.

— Потом передали письмо жениху.

— На следующий день. Убедила себя, что обещание убийце не считается.

Я не стала добавлять, кто именно подсказал эту мысль. Подсказал Валент, но повторила ее я.

Рейнар долго молчал.

Мне хотелось отвернуться от его лица. Я заставила себя остаться.

— Я не знаю, возможно ли то, что вы описали, — наконец сказал он. — Я встречал вещи старше нашего королевства. Видел чары, которых не умели объяснить даже их владельцы. Но пустая оправа доказывает только отсутствие камня.

— Знаю.

— И вы можете искренне верить в собственные воспоминания.

Внутри болезненно сжалось.

— Могу.

— Я не умею проверять чужие шесть лет.

— Я не прошу.

— Вы просите пойти за бумагами в дом Орсана.

— Это мой дом.

Он замолчал, потом наклонил голову.

— В ваш дом, где сейчас распоряжается Орсан.

Я убрала медальон под ворот.

— Бумаги можно проверить. Тайник можно проверить. Все остальное… Я не знаю, что с этим делать.

Впервые за весь разговор голос у меня сорвался.

Я прижала ладонь ко рту и тут же опустила ее. Не хотела, чтобы он решил: теперь должен утешать, иначе окажется жестоким.

— Я скажу то, что могу обещать, — произнес Рейнар. — Я не стану использовать этот рассказ, чтобы объявить вас неспособной решать. Но буду спрашивать, откуда взялось каждое сведение. Из того, что вы видели, из того, что вам сказали, или из догадки.

Я кивнула.

— И еще, — продолжил он. — Если вы знаете что-то, что прямо угрожает людям рядом со мной, говорите сразу.

— Я не знаю будущего так, как вы думаете.

— Тогда объясните.

Я рассказала про лекаря у переправы, которого едва не предложила искать. Про то, как названия улиц в голове оставались прежними, а на углах еще не стояли знакомые дома. Про известия, которые мне приносил муж, и которые теперь приходилось мысленно разбирать, как подложные письма.

— Я помню свою жизнь, — сказала я. — Большую часть этой жизни я провела в доме. Это не то же самое, что помнить все, что происходило в Аверне.

Рейнар усмехнулся без веселья.

— Значит, на завтрашние скачки ставить не будем.

Я удивленно посмотрела на него.

— Я и не собиралась.

— Хорошо. У меня с лошадьми всегда были плохие финансовые отношения.

Смешок вырвался у меня неожиданно и сразу оборвался. От облегчения стало еще больнее.

— Простите, — прошептала я.

Он понял, за что я прошу.

— Я пока не знаю, что могу вам ответить.

Это было честнее любого обещания все забыть.

Я кивнула и встала.

— Можно я пойду к себе?

— Конечно.

У двери я остановилась.

— Вам не нужно делать вид, что рассказ вас не задел.

Рейнар сидел, положив руки на стол. При свете лампы шрам у виска выглядел белым.

— Я и не делаю.

Я оставила его одного.

В комнате было холодно.

Я села на кровать, не зажигая свечу, и вынула медальон. Пустое серебряное кольцо легло на ладонь.

Отец умер за шесть недель до утра, в которое я вернулась.

Эта мысль уже приходила ко мне. На дороге, за столом, в промежутках между чужими вопросами. Я все время отодвигала ее. Пока надо спасать Рейнара. Пока нужно уйти от погони. Пока требуется написать заявление.

Теперь ни одного срочного дела не осталось.

Я могла принести его письма. Могла назвать людей, которые солгали о нем. Могла добиться, чтобы его работа не пропала.

Прийти домой и застать его за столом я не могла.

Я прижала оправу к губам.

Серебро было холодным и пахло кожей.

— Папа, — сказала я в темноту.

Никто не ответил.

Я плакала долго, без красивых слов и без мыслей о том, что после этого должна стать сильнее. На какое-то время мне снова было шесть лет, и я хотела, чтобы отец пришел, присел рядом, взял за плечи и сказал, что все можно исправить.

Но в этот раз он не мог.

К утру у меня болела голова. Глаза опухли так, что в зеркале я увидела одновременно две свои жизни: молодое лицо и усталость, которая никуда не ушла вместе с годами.

На подносе у двери лежало вчерашнее яблоко. Я забыла, что вечером вынесла его вместе с пустой посудой. Теперь рядом стояла маленькая миска соли и нож.

На кусочке бумаги было написано: «Торен утверждает, что так вкуснее. Ответственности не несу».

Почерк Рейнара оказался резким и довольно некрасивым.

Я съела яблоко без соли.

Потом умылась и спустилась.

Торен сидел за столом, завязывая правой рукой новый шнурок на сапоге. Левую он держал на колене.

— Я могу, — сказала я.

Торен не отрывался от шнурка.

— Можете. Но потом мне придется каждый раз вас звать.

Я села напротив и стала ждать.

На третьей попытке узел получился.

— Вот, — сказал Торен. — Сегодня уже лучше вчерашнего.

Я не знала, говорит ли он только о сапоге.

Рейнар вошел с улицы, отряхивая плащ. Ночью пошел дождь, и по краям сада собрались лужи.

Он поставил на стол узел с хлебом.

— Я хочу обсудить ларец.

Я выпрямилась.

— Вы поверили?

— Я хочу проверить. Для начала расскажите, где он стоит и кто туда ходит.

Ни жалости, ни тревожной снисходительности.

Передо мной лежала чистая бумага.

Я взяла перо.

План дома с первого раза получился неправильным.

Я нарисовала проход из зимней гостиной в кладовую, затем уставилась на него и перечеркнула.

— Его еще нет, — сказала я.