Йоги Джонсон вышел из служебного входа насосного завода и зашагал по улице. В воздухе пахло весной. Снег таял, и в канавах бежала талая вода. Йоги Джонсон шел по середине улицы, по еще не растаявшему ледяному насту. Повернув налево, он перешел по мосту Медвежью реку. Лед в реке уже растаял, и Йоги смотрел на бурливый бурый поток. Дальше, за рекой, в ивовых зарослях распускались зеленые почки.

Ветер – натуральный чинук, подумал Йоги. Бригадир правильно сделал, что отпустил людей. В такой денек держать их на работе небезопасно. Всякое могло случиться. Владелец завода соображал в таких делах. Когда дует чинук, первое, что надо сделать, это отпустить людей с завода. Тогда, если кто-то из них покалечится, с него взятки гладки. Он не подпадет под Закон об ответственности предпринимателей. Они соображали, эти крупные производители насосов. Понимали, что к чему.

Йоги тревожился. Его беспокоила одна мысль. Пришла весна, сомнений не оставалось, а он не хотел женщину. В последнее время это его сильно тревожило. Сомневаться не приходилось. Он не хотел женщину. Он не мог объяснить себе этого. Прошлым вечером он сходил в Публичную библиотеку и спросил одну книгу. Посмотрел на библиотекаршу. И не захотел ее. Почему-то она ничего для него не значила. В ресторане, где у него был талон на питание, он пристально смотрел на официантку, приносившую ему еду. И тоже не захотел ее. Он миновал группку девушек, шедших по домам из школы. И внимательно рассмотрел их всех. Ни одной не захотел. Что-то было с ним решительно не так. Неужели он дряхлеет? Неужели это конец?

«Что ж, – подумал Йоги, – с женщинами, похоже, всё, хотя надеюсь, что нет; но я все еще люблю лошадей». Он поднимался на крутой холм, выводивший от Медвежьей реки на дорогу Шарлевуа. Дорога была не такой уж крутой, но Йоги она далась нелегко: ноги его отяжелели от весны. Перед ним был магазин зерна и кормов. Перед магазином стояла упряжка прекрасных лошадей. Йоги подошел к ним. Он хотел потрогать их. Убедить себя, что что-то у него еще осталось. Крайняя лошадь заметила его приближение. Йоги сунул руку в карман за кусочком сахара. Сахара не было. Лошадь прижала уши и показала зубы. Другая лошадь отдернула голову. Это все, что осталось от его любви к лошадям? Если подумать, может, что-то не так с этими лошадями? Может, у них сап или шпат. Может, что-то застряло в нежной стрелке копыта. А может, у них любовь.

Йоги поднялся на холм и повернул налево, на дорогу Шарлевуа. Он миновал последние дома на задворках Петоски и вышел на открытую проселочную дорогу. Справа простиралось поле до залива Литтл-трэверс-бэй. Синева залива переходила в большое озеро Мичиган. На той стороне залива, за бухтой Харбор-спрингс, высились сосновые холмы. А дальше, отсюда не видать, деревня Крестовая, где жили индейцы. Еще дальше – Макинакские стремнины и Сент-Игнас, где как-то раз случилось нечто странное и прекрасное с Оскаром Гарднером, работавшим рядом с Йоги на насосном заводе. Дальше – городок Су, одновременно канадский и американский. Туда иногда наведывались буйные души Петоски пить пиво. Им там нравилось. А в другой стороне и намного дальше, у подножия озера, был Чикаго, куда направился Скриппс О’Нил той богатой на события ночью, когда его первый брак перестал быть таковым. И где-то там же, только в Индиане, Гэри – с большими сталепрокатными заводами. Где-то там же, в Индиане, Хэммонд. Где-то там же, в Индиане, Мичиган-сити. А дальше, в Индиане, Индианаполис, где жил Бут Таркингтон. Не о том он с ума сходил, этот парень. Пониже в том же направлении, уже в Огайо, Цинциннати. А дальше, в Миссисипи, Виксберг. А еще дальше, в Техасе, Вако. Ах! До чего широко раскинулась эта наша Америка.

Йоги перешел через дорогу и присел на гору бревен, откуда было видно озеро. Если подумать, война закончилась, и он жив.

В книжке того парня, Андерсона, которую дала ему библиотекарша прошлым вечером, был один малый. Почему он все же не хотел библиотекаршу? Может, потому что думал, что у нее вставные зубы? Или дело в чем-то другом? Малыш когда-нибудь скажет ей? Он не знал. Кто вообще ему эта библиотекарша?

Этот малый в книжке Андерсона. Он тоже был солдатом. Андерсон говорил, он был два года на передовой. Как его звали? Фред как-то там. У этого Фреда мысли плясали в мозгу – ужас. Как-то ночью, во время сражения, он вышел на парад – нет, это был патруль – по ничейной полосе, и увидел человека, ковылявшего по ней в темноте, и застрелил его. Человек упал ничком замертво. Это был единственный раз, когда Фред сознательно убил человека. В книге говорилось, что на войне редко когда приходится убивать. Черта с два, подумал Йоги, если ты два года в пехоте на передовой. Они просто мрут. Так и есть, подумал Йоги. Андерсон говорил, что Фред сделал это от нервов. Он и его люди могли заставить того парня сдаться, но они были не в себе. А когда это случилось, они все вместе сбежали. Это куда же, черт возьми, подумал Йоги. В Париж?

Потом это убийство преследовало Фреда. Так мило и правдиво. Вот о чем думают солдаты, говорил Андерсон. Черта с два. Этот Фред вроде как два года был на передовой в пехотном полку.

На дороге показалась пара индейцев, ворчавших себе под нос и друг на друга. Йоги их позвал. Индейцы подошли.

– Большой белый вождь достал табачная жвачка? – спросил первый индеец.

– Белый вождь принес выпивка? – спросил второй индеец.

Йоги протянул им пачку сигарет и карманную фляжку.

– Белый вождь большая куча снадобья, – усмехнулись индейцы.

– Слушайте, – сказал Йоги Джонсон. – Я собираюсь обратиться к вам с соображениями о войне. Это то, что глубоко меня волнует.

Индейцы уселись на бревна. Один индеец указал на небо.

– Там наверху Гитчи Манито могучий, – сказал он.

Другой индеец подмигнул Йоги.

– Белый вождь не верит всякая чертовщина он слышит, – усмехнулся он.

– Слушайте, – сказал Йоги Джонсон.

И он рассказал им о войне.

Война для Йоги была не такой, говорил он индейцам. Для него война была как футбол. Американский футбол. В который играют в училищах. В Карлайлской индейской школе [36]. Оба индейца кивнули. Они были в Карлайле.

Йоги играл в футбол за центрового, и война во многом была похожа на это занятие, крайне неприятное. Когда ты играешь в футбол и у тебя мяч, ты валяешься на земле, раскинув ноги, а мяч держишь перед тобой; ты должен услышать сигнал, расшифровать его и сделать нужную передачу. Об этом все время нужно думать. Пока мяч у тебя в руках, центровой противника стоит перед тобой, а когда ты сделал передачу, он вскидывает руку и бьет тебя по лицу, а другой рукой хватает за подбородок или под мышкой, и пытается вытащить тебя вперед или отпихнуть, чтобы открыть себе путь и переломить ход игры. Ты должен бросаться вперед с такой силой, чтобы выбить его из игры и упасть вместе с ним на землю. Все преимущества на его стороне. Что и говорить, веселого мало. Когда у тебя мяч, у него все преимущества. Одно только хорошо – когда мяч у него, ты можешь вломить ему. В этом плане вы становитесь равны, и это уже почти терпимо. Футбол, как и война, вещь неприятная; она бодрит и будоражит только после того, как ты хорошенько заматерел, а главная трудность в том, чтобы помнить сигналы. Йоги имел в виду войну, не армию. Боевые действия. Армия – это что-то другое. Ты можешь взять и оседлать ее или можешь раззадорить тигра и получить по полной. Армия – это ерунда, но война – другое дело.

Йоги не преследовали призраки тех, кого он убил. Он знал, что убил пятерых. Если не больше. Он не верил, что убитые могут преследовать тебя. Только не после двух лет на передовой. Большинство людей, которых он знал, зверели как черти после первого убийства. Приходилось сдерживать их, чтобы не слишком усердствовали. Трудно было доставлять пленных, когда кто-то хотел опознать их. Ты посылал в тыл человека с двумя пленными, ну или двух человек с четырьмя пленными. И что в итоге? Твои люди возвращались и говорили, что пленных скосил заградительный огонь. А на самом деле они тыкали пленных штыком в мягкое место, а когда те подскакивали, они говорили: «Так ты бежать надумал, сукин сын!» и спускали курок им в затылок. Они хотели быть уверены, что убили кого-то. И не хотели возвращаться через чертов заградительный огонь. Нетушки. Они научились этому у австралийцев. Если подумать, кто все эти фрицы? Кучка паршивых гуннов. «Гунны» – это и звучит-то сейчас смешно. Вот оно, это самое «мило и правдиво». Только не для тех, кто пробыл там два года. Под конец они размякали. Сожалели о содеянном и начинали вершить добрые дела, чтобы их самих не убили. Но это уже четвертая фаза солдатства – смягчение.